Охренеть. Даже представить сложно. Все это время, пока я был занят своими проблемами, одинокий геллхаунд, слишком дружелюбный для того, чтобы нести службу и приговоренный к утилизации, искал меня. Брел по разрушенной Москве, подвергался хрен знает каким опасностям… Охотился на крыс и мутантов, прятался от патрулей, караулил вход в убежище.
И ждал, когда я вернусь.
Геллхаунд заворчал, требуя внимания. Я наклонился, потрепал его по затылку, почесал за ухом. Пес блаженно прикрыл глаза, завалился на бок, подставляя брюхо. Задняя лапа задергалась в воздухе — рефлекторно, как у обычной собаки.
— Соскучился, да? — пробормотал я. — Я тоже, блохозавр. Я тоже.
Странный момент. Странное место для него. Посреди разгромленного убежища, среди трупов и следов бойни — я сидел на полу и гладил собаку. Мутировавшую, кибернетизированную, способную разорвать человека в клочья за пару секунд — но все равно собаку. И на душе было… не знаю. Не то чтобы хорошо. Но как-то легче. Будто часть груза, давившего на плечи, вдруг исчезла.
— Антей, что там у тебя?
Голос Рокота в наушнике вырвал меня из минутного оцепенения. Резкий, напряженный.
— Мы слышали шум. Возню какую-то. Ты в порядке?
Я встряхнулся. Реальность навалилась обратно — тяжелая, беспощадная. Трупы в тоннеле. Сорванные двери. Запах крови и смерти…
— Да нормально, — ответил я, поднимаясь на ноги. Колени хрустнули, мышцы запротестовали. Сколько я тут просидел? Минуту? Две? Ощущение было такое, будто час прошел. — Встретил старого друга.
Пауза. Непонимающая тишина с той стороны.
— Друга? — осторожно переспросил Рокот. — Какого друга?
— Долго объяснять. Потом.
Снова пауза. Я почти видел, как Рокот хмурится, пытаясь понять, что происходит. «Друг» в разгромленном убежище, где, по идее, все мертвы? Звучит как бред. Или как ловушка.
— Так что, — наконец спросил он, — там не все мертвы?
Я обвел взглядом тоннель. Тела у стен — скрюченные, неподвижные. Гильзы на полу, следы крови на кирпичной кладке… Следы боя. Следы отчаянного, безнадежного сопротивления.
— Я еще не спускался вниз, — медленно проговорил я. — Но, судя по всему — да. Там все мертвы.
Геллхаунд зарычал, подавшись вперед, и тут же послышался щелчок. Тот звук, который я могу идентифицировать однозначно.
Звук снятого предохранителя.
— Не дождешься, урод.
Голос прозвучал с лестницы. Хриплый, напряженный…
И почему-то чертовски знакомый.
В лицо ударил свет налобного фонаря.
— Шаг в сторону. Руки в гору. Медленно. Без резких движений.
Геллхаунд взорвался рычанием. Развернулся, припал к земле, готовый броситься. Шерсть на загривке встала дыбом, клыки обнажились — длинные, острые, способные прокусить кевлар.
— Тихо! — рявкнул я. — Сидеть! Нельзя!
Пес замер. Рычание стало тише, но не прекратилось — низкий, вибрирующий звук, от которого по спине бежали мурашки. Он смотрел на лестницу, на силуэт в темноте, и каждой клеткой своего тела говорил: только дай команду, хозяин. Только скажи слово.
Я медленно поднял руки. Развел в стороны, показывая пустые ладони. Винтовка осталась на полу — там, где я ее выронил, когда блохозавр на меня прыгнул.
Потом так же медленно начал поворачиваться.
На лестнице стоял человек. Массивный силуэт в тактическом снаряжении, тяжелый пулемет направлен мне в грудь. Лицо скрыто тенью, но я уже знал, кого увижу. Узнал по голосу. По массивной фигуре. По манере держать оружие — слегка расслабленной, но уверенной.