– Ты сейчас не на том уровне, чтобы спорить со мной, – продолжил Артём, уже не останавливаясь. – Делай, что я сказал. Подготовь операционную. И быстро.
Савва выдержал паузу.
– Понял, – сказал он наконец. И вышел.
Артём почувствовал, как кровь стучит в висках. Это было плохо. Его тело реагировало. Тело не должно было реагировать.
Марина подошла ближе.
– Артём, – сказала она тихо, почти беззвучно, – ты перегибаешь.
Он повернулся к ней резко.
– Не сейчас, – сказал он.
Марина не отступила. Она была одной из немногих, кто мог выдержать его тон.
– Сейчас, – сказала она. – Потому что ты сорвался.
Он хотел возразить, но не смог. Потому что она была права. И потому что пациентка застонала – тихо, едва слышно. Звук прошёл сквозь него, как игла.
Артём наклонился к пациентке, проверяя реакцию, оценивая зрачки, дыхание. Он делал то, что умел. То, что спасало. Но внутри всё равно было ощущение, что он идёт по тонкому льду.
И именно в этот момент он увидел в дверях Веру.
Она стояла неподвижно, не заходя внутрь, как будто знала границу. В руках у неё был блокнот, но пальцы не писали. Она смотрела на него. Не на пациентку. На него.
Вера не должна была быть здесь. Режим. Сопровождение. Договор.
Но она была. И он не смог сейчас на это разозлиться.
Потому что её взгляд поймал то, что он пытался спрятать даже от себя: его слабость. Его дрожь внутри. Его страх.
Она не сделала шаг вперёд. Не нарушила пространство. Только осталась в дверях – как тихий свидетель того, что идеальность треснула.
Артём отвернулся, будто мог этим скрыть.
Он почувствовал, как рот сам произносит слова, почти без звука, как молитву, как проклятие, как единственный закон, на котором держалась его жизнь:
– Я не имею права ошибаться.
И в следующую секунду он понял, что сказал это вслух.
Потому что Вера в дверях едва заметно вздрогнула.
Слова прозвучали тише, чем шёпот, но они не исчезли.
Они остались в воздухе реанимации, между писком мониторов и чужим дыханием, будто их впитали стены. Артём осознал это не сразу. Он продолжал действовать – проверял, отдавал команды, смотрел на цифры, – но внутри что-то уже сместилось. Он сказал это вслух. То, что годами произносил только мысленно, перед каждым сложным вмешательством, перед каждым риском, перед каждым решением, которое нельзя отменить.
Я не имею права ошибаться.
Фраза, на которой держалась вся его жизнь, вдруг перестала быть внутренней конструкцией. Она стала слышимой. Уязвимой.
Он не повернулся к Вере. Не потому, что не хотел видеть её реакцию, а потому что боялся её увидеть. Он знал этот взгляд. Она умела видеть не то, что человек показывает, а то, что он отчаянно прячет.
– Давление падает, – сказала медсестра.
Голос вернул его в тело. В настоящее.