– Норадреналин, – сказал Артём. – Повышаем дозу. Готовьте транспортировку.
– КТ готово, – отозвался кто-то из коридора.
– Везём, – сказал он.
Каталку снова двинули, теперь быстрее. Реанимация осталась позади, уступая место длинному коридору, где звук колёс отдавался гулко, как в тоннеле. Артём шёл рядом, держа руку на бортике, чувствуя, как через металл передаётся дрожь – не от дороги, от тела пациентки.
Он не думал о Вере. Он заставил себя не думать.
В КТ-зоне свет был резким, почти агрессивным. Женщину переложили на стол, анестезиолог быстро проверял дыхание, медсёстры подключали аппаратуру. Всё шло по протоколу. И именно это немного успокаивало.
Артём смотрел на экран, когда появились первые изображения. Контуры сосудов, серые тени, контраст. Он всматривался, сужая зрение до нужного участка, и сердце в груди билось в унисон с прокруткой снимков.
Вот оно.
– Здесь, – сказал он, указывая. – Расслаивание. Восходящий отдел. Распространение быстрое.
– В операционную, – сказал анестезиолог.
– Немедленно, – подтвердил Артём.
В этот момент он снова почувствовал взгляд. Не физически – кожей, спиной, затылком. Он знал, что Вера где-то рядом, за пределами стерильной зоны, и что она всё ещё слышит его. Не слова. Состояние.
В операционной он снова стал собой. Тем Артёмом, которого знали все. Чётким. Сдержанным. Холодным – если смотреть со стороны. Он надел перчатки, маску, халат. С каждым слоем ткань будто отгораживала его от внутреннего шума.
– Начали, – сказал он.
Свет ламп вырезал пространство. Всё остальное исчезло. Осталась только работа. Сердце – не как метафора, как орган, требующий абсолютной точности. Его руки двигались уверенно. Не дрожали. Он отметил это с облегчением.
Но внутри – глубже, чем руки, – напряжение не уходило.
Каждый раз, когда ситуация напоминала тот случай, прошлое пыталось вмешаться. Сегодня оно было особенно настойчивым. Женщина. Возраст. Шрам. Слишком много совпадений.
– Давление стабилизируется, – сказал анестезиолог.
– Хорошо, – ответил Артём.
Он работал, чувствуя каждое сопротивление ткани, каждую микропаузу между движениями. Это было похоже на ходьбу по тонкому льду – ты знаешь, что нельзя ускоряться, нельзя замедляться, нельзя думать о том, что под тобой.
Время потеряло форму. Оно стало ритмом – разрез, шов, проверка, снова разрез. Он был внутри процесса, как внутри собственного дыхания.
Когда всё закончилось, он не сразу понял, что операция завершена. Просто в какой-то момент исчезло ощущение угрозы. Мониторы выровнялись. Тело пациентки перестало бороться.
– Закрываем, – сказал он.
Слова прозвучали спокойно. Почти буднично.
Когда женщину увезли в реанимацию, Артём остался стоять у стола, чувствуя, как пустота поднимается изнутри. Та самая – после выброса адреналина, после концентрации, после того, как ты снова удержал жизнь, но заплатил за это чем-то невидимым.
Он снял перчатки. Потом маску. Воздух показался слишком плотным.
– Хорошая работа, – сказала Марина тихо.
Он кивнул, не глядя на неё.
– Ты был на грани, – добавила она.
– Я всегда на грани, – ответил он.