На посту медсестра подняла голову.
– Доброе утро, Артём Сергеевич. У нас поступление ожидается, – сказала она, и в голосе прозвучала та самая нота, которую он всегда слышал раньше, чем слова.
– Какое? – спросил он.
– Из области. Скорая на подходе. Тяжёлая.
Слово «тяжёлая» было слишком общим. Оно могло значить всё, и именно это делало его опасным. Артём кивнул, не задавая лишних вопросов. Он знал: сейчас важнее не информация, а готовность.
– Реанимация в курсе?
– Да. Анестезиолог уже поднялся.
Артём прошёл дальше, мимо стеклянной стены, за которой лежали пациенты. Мониторы мигали ровно, как будто старались успокоить. Он не смотрел на лица, не потому что был бессердечным, а потому что лица отвлекают. Лица заставляют помнить, что под цифрами – люди.
И именно это иногда мешает рукам быть идеальными.
В холле он заметил Веру.
Она стояла у стены, где должны были появиться первые тестовые световые линии, и что-то отмечала в блокноте. Волосы собраны, плечи чуть напряжены – она слушала пространство, как музыку, которой ещё нет, но которая уже звучит в голове.
Артём задержал взгляд на секунду дольше, чем хотел. И тут же заставил себя отвернуться.
Сегодня – не день для лишнего.
Он почти дошёл до ординаторской, когда из дальнего коридора донёсся звук – быстрое, тревожное движение: колёса каталки по полу, резкие шаги, голос дежурного, который не успел спрятать напряжение.
– Привезли! – прозвучало.
Мир мгновенно сузился.
Артём развернулся и пошёл навстречу.
Каталка появилась из-за угла, окружённая людьми. На ней лежала женщина. На первый взгляд – молодая, может быть, чуть за тридцать, но кожа была слишком бледной, губы – синеватые. На груди – электроды, кислородная маска, рука в манжете для давления. Рядом шла женщина постарше, вероятно мать, и её лицо было таким, что Артём сразу понял: она уже пережила нечто непереносимое и теперь держится только на чистой, звериной воле.
– Кто ведёт? – спросил Артём.
– Скорая, доктор, – ответил фельдшер, быстро, на ходу. – Подозрение на расслаивающую аневризму восходящего отдела, болевой синдром, падение давления, тахикардия, сатурация проседает. В дороге кратковременная потеря сознания. На ЭКГ – ишемические изменения.
Слова ложились в голову ровно, как пункты списка. Артём шёл рядом с каталкой и уже строил план. Руки оставались спокойными.
Пока он не увидел её шею.
На шее женщины был тонкий шрам. Небольшой, почти незаметный, как след от старого катетера или операции, о которой никто не говорит вслух. Но Артём увидел его – и внутри что-то щёлкнуло.
Не логика. Память.
Старая операционная. Другой свет. Другой запах. Резкий скачок давления. Чужой голос: «Держим!» И его собственный внутренний голос, который тогда звучал ещё юно, самоуверенно: «Я справлюсь».
А потом – тишина, которая слишком долго длилась.
Артём моргнул, и настоящее вернулось, но уже с тонкой трещиной. Он почувствовал её в груди – как микроскопический провал, который не видно на мониторе, но который меняет всё.
– В реанимацию. Быстро, – сказал он. – Подготовьте КТ-ангио, кровь на перекрёст, операционную на готовность. Позовите Савву и Марину.
– Уже, – отозвалась медсестра.
Каталка ушла в сторону реанимации. Мать женщины попыталась пойти следом, но её мягко остановили.