Подхватив Соню под попку, я устраиваюсь между бедер и толкаюсь внутрь.
Мой стон оглашает комнату.
И с этого момента мир окончательно сходит с ума.
Нежные тугие стенки сжимаются вокруг члена, и все, что я могу, только стремиться вглубь. Я оглушен. И не сразу врубаюсь, что моя девочка не просто стонет, она кричит, как мне и мечталось.
Острые зубки впиваются в мое плечо, а шелковые бедра двигаются в так со мной.
Я, наверное, чудовище.
Кто еще может делать с подругой детства такое?
Вколачиваться в нее как безумный, чувствуя, как набухшие складочки обхватывают каменный член. Ловить губами ее бешеный пульс на шее. Стискивать упругие ягодицы, приподнимая попку, чтобы вонзиться глубже.
Не на волевых, на каких-то других инстинктах удерживаюсь, чтобы не злить Соньку дырочку, хотя зверюга внутри сиреной воет, что надо! Я всем существом улавливаю, когда Жданова начинает сокращаться вокруг меня, и только потом забрызгиваю ей бедро. Падаю на нее.
Мы мокрые от пота. Одежда мешает. И вообще, есть тема, что не помешало бы постельное белье и прочая атрибутика.
Но я счастлив.
Быть с любимой девушкой – ничто не может это заменить.
Сонька начинает возиться подо мной, и я приподнимаюсь на локте, вглядываюсь в родное лицо.
– Прости, – в моем голосе нет сожаления, только обещание, что в следующий раз будет по-другому.
– Мама меня убьет за платье, – хрипит Жданова.
Фак. Я все еще готов продолжать. Головка, трущаяся о кожу Сони, гиперчувствительна, и я знаю, что с этим делать.
– Соня, – я начинаю стаскивать с нее толстовку, – сейчас мы пойдем в нашу ванную, потом закажем еды… – мятая кофта летит в угол, и скатываю по телу запачканное платье, – а утром заедем в химчистку…
– В
– Нужно скрепить клятву… – бормочу я и решаю, что самое время уделить внимание соскам-провокаторам, торчащим так заманчиво.
– Но мы уже… – вздрагивает Соня, когда мои пальцы возвращаются к заветному местечку между складочек.
– Мы теперь всегда.
Эпилог
Я стою, прижавшись ухом к двери в родительскую спальню.
Особой необходимости в том нет, ибо папа орет так, что, наверное, слышно на лестничной клетке. Мама говорит спокойнее, но, чтобы отец услышал кого-то кроме себя, ей тоже приходится повышать голос.
– Илья, ей скоро двадцать! Возьми себя в руки! – увещевает его она.
– Как я могу взять себя в руки? Это моя дочь!
– Она остается твоей дочерью. Ты что творишь, в конце концов! Ты хоть понимаешь, что из-за тебя она себя винила в твоем приступе? Тебе уже за сорок, почему ты ведешь себя как идиот?
– Я башку оторву сопляку!
Да, чаепитие с Рэмом не задалось.
Это мы сообщили папе, что собираемся съехаться. Отец с такой силой поставил чашку на блюдце, что у нее откололось донышко, и кипяток щедро залил папины брюки.