— Кто бутербродов с вкусной колбасой пожрать, кто чайку или кофе попить, а кто — и дела порешать. Вот, приходится для всей этой кодлы отдельные продукты с воли таскать, чтобы они пожрать могли вдоволь. На свободе-то им некогда, там магазинов нет, поди! А на зоне заняться им нечем, вот и шастают подъедаться. Зато мне часто передачки без лимитов разрешают таскать и запрещенные продукты почти без согласования.
— А если шмон управский приедет и колбасу вареную найдет? — памятуя о своем опыте на трешке, поинтересовался Григорий.
— Во-первых, меня за несколько дней об этом предупреждают; во-вторых, закапываем все в локалке. Менты лопаты дают, и парни делают ямку метра на два в глубину, чтобы собаки не учуяли, и в ней все прячем — от продуктов до телефонов.
— Миш, я вот о чем хотел спросить… Как у вас с воровством вещей из тумбочки, продуктов из холодильника? Можно спокойно оставлять или…
— У нас крыс нет! Несмотря на то, что бо́льшая часть жителей барака — бедолаги, на чужое руку никто не поднимает. Воспитание у них не такое. Ты пойми: тут в основном люди не с первой отсидкой и с немалыми сроками. Им глупостями заниматься некогда. Был у нас недавно случай, буквально за неделю до твоего приезда, когда один первоход из вашей трешки, Маликов, украл из тумбочки гель для душа у такого же первохода Лехи Длинного. Да ты его знаешь! Он с тобой в восьмом отряде был в ИК-3, а сейчас в столовой на раздаче работает. Так вот, этот Маликов сидит в ШИЗО: дали три раза по пятнадцать суток, а потом с крысиным билетом отправят обратно в треху. Тут с такими разговор короткий, поэтому можешь за свое богатство не переживать.
Из шестидесяти пяти человек, проживающих в первом отряде, постоянно в бараке находились максимум пятеро, не считая дневальных и завхоза. Гриша быстро свел знакомство с Валентином — завхозом ПТУ, который уходил на работу утром, а возвращался после обеда, с Олегом Березиным, который недавно приехал с единички — колонии строгого режима для первоходов, и Иванычем, с которым познакомился, будучи еще на карантине.
Иванычу было шестьдесят пять лет, и это был уже второй его срок. Первый раз его посадили в пятьдесят два года на десять лет за то, что он по пьянке зарезал собутыльника. Иваныч совсем не помнил событий той ночи и только говорил, что, когда с утра очнулся, тот уже лежал на полу в луже крови. Он сам вызвал тогда еще милицию и сдался, признав свою вину. Отбывал наказание тут же, на семерке, поэтому, когда его осудили вторично — на ту же десятку, моментально написал прошение о переводе в ЛИУ-7.
Второй червонец, почти как под копирку, прилетел к нему через три года после освобождения. Он, как деревенский житель и крепкий хозяин дома и скотины, самостоятельно уже не справлялся со всеми делами и решил поджениться на молодухе. Жили они душа в душу, проблем не знали, но однажды в новогоднюю ночь решили отметить праздник у друзей в соседней деревне. Там Иванычу с пьяных глаз не понравилось, как односельчанин смотрел на его супругу. Он вызвал его на разговор во двор и там крепкой мужицкой рукой лишил чувств. На улице был двадцатиградусный мороз, и Иваныч придумал положить обидчика, пока он без сознания, в багажник своей машины, чтобы тот не замерз в сугробе, а сам вернулся в дом отмечать дальше. Через пару часов они с женой вернулись домой и легли спать. Утром, когда он опохмелился и вспомнил про знакомого в багажнике, было уже поздно: тот замерз насмерть. Иваныч, законопослушный гражданин, вызвал в этот раз уже полицию и снова сдался, признав вину. Теперь он сидел в первом отряде и ждал назначения на работу в теплицы. Больше всего он переживал за две вещи: что его молодая жена может его не дождаться и что в семьдесят пять он уже не сможет выполнять супружеский долг так качественно, как прежде.
— Еще жалею, что погулял на свободе недолго, — жаловался Иваныч. — Правда, как я посмотрю на здешний контингент, то в основном все на свободе недолго находятся, судя по знакомым рожам с прошлой отсидки. У всех оправдание одно и то же: «Пока я работал, все было хорошо, как уволили или уволился, сразу косяк — и сюда».
— Наш дневальный — Миша Очаквердиев — только освободился из общего режима, как тут же, через три дня, попался на грабеже, — поддержал сказанное Иванычем Валентин. — Отнял у прохожего телефон, пачку сигарет и зажигалку — и за это снова уехал на три с половиной года, только уже строгого режима. Ну не дурак ли?
История Вали Демченко тоже была поучительной и неординарной. Парнишка среднего роста, очень плотный благодаря занятиям вольной борьбой и при этом добрый и мягкий, как теленок, получил пятнадцать лет лишения свободы по одной из самых тяжелых для отсидки статье 210 УК РФ «за организацию преступного сообщества (преступной организации) или участие в нем». Валентин был сыном высокопоставленного ставропольского чиновника, депутата местного заксобрания и кандидата в депутаты Госдумы России. Вместе со своими друзьями — такими же, как он, детишками представителей номенклатуры и бизнес-элиты области, или, как их сейчас называют, золотой молодежью, — любил погулять от души по клубам и дискотекам. От вседозволенности и легких родительских денег он быстро подсел на амфетамин, а также разные галлюциногены. Друзья таскались по городам и весям, веселясь и празднуя, и, конечно же, везде искали себе наркоту для большего задора.
И когда новая чиновничья городская элита решила подсидеть старую, то лучшего способа, чем завести уголовное дело и арестовать их детей, и придумывать не надо было. Парни таскали амфетамин из Питера, где он стоил двести рублей за дозу, и продавали его в Ставрополе по восемьсот. Заводилой у них был сын генерала Министерства обороны, учившийся в школе милиции. В основном именно на его показаниях и было построено обвинительное заключение. Генерал такого позора не выдержал и скончался от инфаркта. Во время следствия от родителей обвиняемых требовали огромные взятки за прекращение дела. Так, например, отец Вали отдал дом в центре города Невинномысска, а отец подельника Демченко — сеть автосалонов в Ставрополе. Но и тут менты всех обманули. Вину шестерых лоботрясов в использовании и распространении наркотических средств доказали, а чтобы жизнь не казалась их родителям малиной, влудили еще и статью 210 для большего срока. Суд спорить со следствием, как всегда, не стал, и мальчишки уехали каждый на пятнашку. Судья даже специально летал в Москву в Верховный суд, чтобы решить вопрос и оставить свое решение без изменений. Самым большим минусом этой статьи, кроме конского срока, конечно, было отсутствие по ней УДО, а отбывать наказание отправляли подальше от места жительства. Валентину еще повезло, что его привезли в Тамбовскую область, — папа расстарался, а вот другие уехали в Красноярск, Воркуту, Колыму, Томск и Анадырь. При этом больше трех лет с такой статьей на одном месте не держат — отправляют дальше, в другие зоны, поэтому Валя не расслаблялся и заранее готовился к новым испытаниям.
Но более трагичной и удивительной истории, чем у Олега Березина, Гриша не слышал никогда. Олег был чуть младше Тополева, такой же высокий, под метр девяносто, стройный, крепкий и с очень добрым, и при этом грустным лицом. Его, наверное, можно было бы назвать симпатичным: такие, как он, нравятся женщинам, — но при этом он был чересчур застенчивым и малообщительным. При возможностях его мамы — генерала ФСБ, начальника отдела кадров — он мог бы стать кем угодно, однако выбрал для себя скромный путь обычного программиста. У него была маленькая фирмочка по ремонту персональных компьютеров и оргтехники, но звезд с неба он не хватал и перебивался небольшими заказами. Мама, естественно, подсуетилась и помогла сыну приобрести хорошую трехкомнатную квартиру в спальном районе на севере Москвы рядом со станцией метро Речной вокзал. Олег долго жил бобылем, то ли не имея времени найти свое счастье, то ли стесняясь подойти первым и познакомиться. И вот однажды на курорте он встретил симпатичную женщину с маленькой дочкой. Она была москвичкой в разводе и, с удовольствием взяв инициативу в свои руки, закрутила роман с Олегом, а потом и женила его на себе.
Прожив семь лет в счастливом браке, а Олежек был из того рода мужчин, с которыми тяжело поссориться, тем более вывести из себя, жена решила, что надо переписать его квартиру на ее дочку, чтобы окончательно привязать супруга к себе. При этом у жены была своя прекрасная большая двушка в центре города. Неожиданно для нее Олег занял принципиальную позицию и отказал. Тогда она подговорила подросшую к тому моменту пятнадцатилетнюю уже дочь написать заявление в полицию о неоднократном изнасиловании отчимом. Шантажируя Олега этим заявлением, жена хотела добиться своего и после перерегистрации прав собственности вернуться к счастливой семейной жизни. По крайней мере, так советовали поступить ее сердобольные подружки. Олег вместо того, чтобы пойти к маме-генералу, решил самостоятельно бороться за свою недвижимость и принял неравный бой с правоохранительной системой, жернова которой уже закрутились, получив заявление потерпевшей и готового подозреваемого.
Показаний матери и дочки оказалось достаточно, чтобы присудить Березину девятнадцать лет лишения свободы и звание педофила. Мама Олега Татьяна Николаевна слишком поздно подключилась к защите и упустила драгоценное время, когда все можно было решить мирно. Дочка, узнав, какой срок дали отчиму, которого она с детства называла папой, — если бы не животный страх перед матерью, она никогда бы не согласилась на подобное вранье и очернение, — приняла горсть таблеток для сна и не проснулась. Вскрытие показало, что она оказалась девственницей и быть неоднократно, как написано в приговоре суда, изнасилованной не могла. Несмотря на это судмедзаключение, Олегу приговор не отменили — более того, хотели привлечь его за доведение дочери до самоубийства. И только спустя три года кассационный суд снизил ему срок на полгода, оставив восемнадцать с половиной лет колонии строгого режима. Его жена спилась, потеряв и дочь, и мужа, а трехкомнатная квартира так и стоит пустая, как жизнь всех тех, кто был с ней связан.
Еще одним интересным собеседником Григория был Иван Балабошин — штатный радист колонии. В его ведении была радиостанция под крышей клуба, где по утрам он включал один и тот же музыкальный файл с бодрой музыкой и приятным голосом инструктора по физической культуре, который проводил зарядку, а затем, несколько раз в течение дня, радио «Ваня» и на ночь перед сном — гимн России. Остальное время он был свободен и с удовольствием гулял по локалке первого отряда вместе с Гришей, Олегом и Валентином.
Они вчетвером олицетворяли прослойку интеллигенции среди рабочего класса и крестьянства Руси. И правда, в бараке они были единственными с высшим образованием и интеллектом на лицах, большинство же остальных напоминали сошедших с полотна героев картины Репина «Бурлаки на Волге».
Иван уже отбывал наказание на семерке в 2005 году за воровство мотоцикла у соседа. Ему хотелось выглядеть брутальным мужиком в глазах понравившейся ему девчонки, и он взял стоявший в их дворе мотик, чтобы прокатить избранницу. Как правило, первая судимость приводит ко второй: кого-то прямо, а кого-то — более тернистым путем. Вот и Балабошин не стал исключением. Договорившись со знакомым встретиться на Таганке, Иван, как обычно, приехал немного заранее и ждал рядом с метро. Проезжающий мимо на машине патруль остановился и попросил у него документы, затем его без объяснения причин посадили на заднее сиденье и отвезли в отдел. Там начальник оперчасти, пробив документы и выяснив, что Ваня ранее судим, сопоставил фоторобот подозреваемого в квартирной краже у известного музыканта в высотке на Котельнической набережной и решил одним махом закрыть дело. Убедив единственную свидетельницу ограбления — домработницу из Таджикистана, работающую в Москве без регистрации, — что это именно Ивана она видела в квартире потерпевшего во время преступления, он быстренько состряпал обвинительное заключение и передал его в суд.
Ваня, конечно же, отрицал свою вину и ссылался на стопроцентное алиби — записи с камер видеонаблюдения его подъезда, как он входит домой до времени преступления и выходит только утром; при этом на камерах высотки, где была кража, его физиономии не было. Следствие объяснило эту несостыковку суду просто и элегантно: по поводу его отсутствия на видео с места преступления они сказали, что он мог залезть в квартиру на двенадцатом этаже по стене или спуститься с крыши, а по поводу присутствия на видео с места жительства достали справку, что во время кражи в полночь камера не работала либо изображение с нее утеряно. Ни доводы адвоката о том, что любая несостыковка в деле трактуется в пользу подозреваемого, а тут их множество, ни просьбы Ивана вызвать в суд его родителей для подтверждения алиби, ни справки от сотового оператора с подтверждением привязки его номера к координатам квартиры Балабошиных во время преступления, ни заключения промышленных альпинистов о том, что без специального оборудования и профессиональных навыков забраться или спуститься в обокраденную квартиру невозможно, не были приняты судом во внимание и отведены по следующим соображениям: нестыковки в деле несущественные и на суть доказательств обвинения не влияют; родители, как люди заинтересованные, не могут давать правдивых показаний; мобильный телефон был специально оставлен дома на время совершения преступления; а альпинисты не могут быть экспертами и давать такого рода заключения. В итоге — пять лет строгого режима и снова семерка.
— Как я выяснил потом, — рассказывал Иван, — этим начальником оперчасти был сынок Виктора Паукова — руководителя УВД ЦАО. Ему надо было срочно раскрыть громкое дело для продвижения по службе, а тут как раз я и подвернулся. Поэтому следствие и суд были скорыми. Я получил свой срок ни за что, а он — орден и повышение за это же.
Вечерами после возвращения с работы трудовой люд усаживался на лавочки под елями, закуривал сигареты по одной на двоих, а то и троих и обсуждал последние новости. Причем если в третьей колонии в основном говорили о внутренних делах и слухах зоны, то местные жители интересовались российскими и мировыми проблемами. У большинства отношение к власти в целом и к президенту Путину в частности было отрицательным. Коррупция на местах, несправедливость и жесткость репрессивной системы, отсутствие перспектив после освобождения — все это отторгало бывалых сидельцев от существующей государственной машины. Многие поговаривали об отъезде после выхода на свободу как минимум в другой регион, а то и за границу.
В ЛИУ-7 много читали как классику, так и современные произведения, что было разительным отличием от колонии общего режима, где телевизор заменял все. Книги Ходорковского и Сорокина, Акунина и Войновича были в большом почете и редко залеживались на полках лагерной библиотеки. Часто обсуждаемым вопросом на таких вечерних посиделках была разработка закона о ссылках, как в царские времена. Основным аргументом за такое нововведение было создание новых рабочих мест в труднодоступных регионах России и улучшение демографической обстановки. По мнению участников полемики, от них, как от осужденных, было бы гораздо больше толка и пользы в глухой тайге, на крайнем севере или в самых дальних поселениях при ограниченной свободе, как в ссылке, чем в лагерном заточении. Мечты о воле даже в максимально суженном виде витали в умах сроковых тяжеловесов, как мотыльки вокруг горящей лампочки в темноте.
Конец апреля и начало мая на Тамбовщине выдались холодными в 2016 году. В бараках уже давно отключили отопление для экономии государственных средств, поэтому спать приходилось в термобелье, накрываясь одеялом с головой. Появились чихающие и кашляющие по ночам. Для поднятия уровня иммунитета зэки активно пили чай с медом и имбирем — по крайней мере те, кто мог себе это позволить, а бедолаги заваривали хвою и какие-то еще травки из собственных запасов.
Четвертого мая Грише вернули его закрытое письмо в местный суд с ходатайством об условно-досрочном освобождении, которое он отправлял еще с карантина тринадцатого апреля, из-за отсутствия марок на конверте. В ИК-3 межведомственная почта отправлялась бесплатно, а на семерке требовали почтовые марки на сорок пять рублей. Пришлось обменять у дневального на пачку сигарет и отправить конверт снова. Из-за этого, как думал тогда Григорий, он потерял почти месяц свободы.
Ушастый держал слово и регулярно давал Грише возможность звонить по сотовому и пользоваться интернетом. Он даже разрешил оставить этот номер Сереже Переверзеву, который продолжал с удовольствием общаться с Григорием из трешки. Он рассказал, что ни Константиныча, ни Яковлева — Матрешку — суд не отпустил по УДО и восьмидесятой; что у Моти — Матвея Жмурина — дела совсем плохи: его крепят еще сильнее, из ШИЗО практически не вылезает, спит на пальме — втором ярусе кровати — и подумывает об отъезде на семерку.
Естественно, Тополев практически ежедневно созванивался с родными и Ларисой. Наталья и Богдан в первых числах перевели на карту Чувилевой очередной транш за май, и теперь она могла приехать к нему на краткосрочное свидание не с пустыми руками. Подходил срок выплаты основной суммы за комфортное проживание, и Гриша решился на разговор с Наташей.
— Натуля! — начал он после обыденных фраз «Как дела?» и «Что нового?». — Спасибо огромное за тринадцать тысяч! Все получил и снова не останусь голодным. Спасибо!
— Не за что, Гришенька! — ласково ответила тетя. — Мы с Бадиком делаем все, что делала бы для тебя твоя покойная мама. Ты для нас — наследство после нее, и мы, как можем, тебе помогаем.
— Я это очень ценю и благодарен вам! И как часть вашего наследства хочу обратиться за помощью…
— У меня денег нет! — прервала его Наталья, практически взвизгнув в трубку. — Ты знаешь: у меня все деньги в деле, и вытащить я их не могу!