— В ИК-3 вообще было много историй. Вас какая именно интересует?
— Меня все интересуют!
— Могу рассказать, как я организовал синагогу на тройке, и Балакшин нас разогнал за употребление пищи в неположенном месте. Мне влудили незаконное взыскание, которое я теперь оспариваю через прокуратуру. А еще меня уволили со швейки за рацпредложение пересмотреть расходную часть для увеличения прибыльности, что я также оспариваю в прокуратуре. Еще рассказывать?
— Достаточно. А все-таки что за конфликт у вас случился с Ферузом?
— Да не было никакого конфликта! Меня перепутали с двумя негодяями с черной стороны, которые кинули таксистку на большую сумму денег, и когда это выяснилось, то вопрос со мной был закрыт.
— А что за дружбу вы водите с ворами? — не унимался опер.
— Понимаете ли, Сергей Михайлович, будучи руководителем и собственником крупной коммерческой компании, я имел дела со всеми слоями нашего общества: как с ворами и авторитетами, так и высшим генеральским составом МВД и ФСБ. Поэтому у меня обширный круг знакомств во всех мирах, черных и красных.
— А сами вы к какому миру себя относите? — язвительно спросил оперативник.
— Я отношу себя к самому распространенному виду жителей Земли: налогоплательщик. Мы не сидим на шее у народа, как некоторые, не воруем бюджетные деньги или сбережения граждан и не держимся жопой за кресло, вверенное нам государством или братвой. В общем, я из тех, кто увеличивает ВВП России, а не уменьшает его, как вы.
— Философствовать изволите? — с неприязнью спросил Пронькин.
— Отнюдь! Просто отвечаю на ваш вопрос, — держась с достоинством, ответил Тополев.
— Хорошо. Кого лично из криминальных авторитетов и руководства силовых ведомств вы знаете? — спросил старший опер и открыл записную книжку, готовясь записывать.
— Я не уверен, что у вас есть допуск соответствующего уровня секретности, чтобы задавать мне такие вопросы, а уж тем более — слышать на них ответы, — тихо и очень спокойно ответил Григорий.
— Хорошо, — согласился Пронькин и, закрыв книжечку, убрал ее во внутренний карман. — Чего вы ожидаете от пребывания в нашей колонии? — решил перевести тему опер.
— Я хочу спокойно досидеть до суда и уйти по УДО или восьмидесятой. Готов работать в любом направлении, доверенном мне руководством ЛИУ-7.
— Ясно. Хорошее желание, а главное — правильное.
— Главное, чтобы оно воплотилось в жизнь, а я для этого за ценой не постою, — весело и задорно подчеркнул Григорий.
— Что вы имеете в виду? — слегка напрягшись, спросил Пронькин.
— Я имею в виду, что готов потратить все свои силы и навыки, отказаться от комфорта, только чтобы добиться исполнения своих планов.
— Понятно… Хорошо. После беседы с вами мне кажется, что где-то вы меня обманули, а я не могу понять где.
— Вам сомневаться по должности положено, поэтому не расстраивайтесь: всю правду о себе только идиоты рассказывают, — ответил Тополев и широко улыбнулся.
Контингент семерки кардинально отличался от жителей трешки: очень большая разница в лицах, интеллекте, взглядах на жизнь, манере преподносить себя обществу, а самое главное — отношение к окружающим и себе самому. Этот факт бросился в глаза Тополеву практически в первый же день пребывания на карантине, когда он увидел, как взрослый мужик, его сосед по шконке, подобрал с земли окурок, поджег его и спокойно докурил. На общем режиме за такой поступок точно зачморили бы, а то и в обиженку загнали, а тут никто и слова не сказал! Потом Гриша заметил, что так поступал не только его сосед, но и многие прибывшие в карантин бедолаги, которые не могли купить сигареты. В самом лагере таких, конечно же, было меньшинство: работающие мужики могли себе позволить любое курево, а вот остальные, особенно из девятого отряда, не гнушались докуривать сигареты с земли и монтылить[78] самокрутки из газетной бумаги.
— Настоящий зэк должен уметь сидеть на кортах, плевать через зуб и материться для связки слов, — говорил один из старых сидельцев семерки. — Все зэ-ка[79] живут надеждами и слухами: надеждой на поправки к законам, амнистию и УДО, некоторые — на пересмотр дела в судах высшей инстанции; слухами о скорых изменениях в законодательстве в лучшую сторону, внезапной широкой амнистии по любому поводу и всяческих послаблениях в режиме. А больше всего верят в то, что в другом лагере, в другом регионе по таким же статьям всех отпускают домой по УДО, поэтому и нас скоро выпустят. Основные задачи правильного зэка — пропетлять, выкружить и нажить. Пропетлять — значит избежать чего-либо: работы, наказания, сто шестой, обыска и прочего. Выкружить — получить какой-нибудь ништячок, поощерюху, снисхождение, послабление или особое отношение. Нажить деньги, шмотки, заварить-закурить, хавку и так далее. Очень козырно найти бобра[80] пожирнее и присосаться к нему. Это можно сделать путем запугивания или, наоборот, защиты и оказания необходимых ему услуг, взаимовыгодного сотрудничества. Чем опытнее зэк, тем больше у него бабла на освобождение и жирнее житуха на зоне.
Основными матерными выражениями из обязательного для связки слов употребления в лексиконе ЛИУ-7 были такие как: «еба-а-ать!», «того рот ебал», «блядь, короче», «ебаный в рот», «ебать мой хуй», «да ну на хуй», «ебануться». Все предложения строились именно вокруг этих фраз. И чаще всего только на них и останавливались. Ни в общей камере Бутырки, ни в черных отрядах ИК-3 Григорий не слышал такой сквернословной матерщины и такого поголовного скудоумия, как в карантине семерки. Да и о жестокости такой, как в тамбовских СИЗО и УВД, в Москве не слыхивали. Истории находившихся одновременно с Гришей в карантинном отделении Володьки Толстого и Коли Рассказовского — яркий тому пример.
Владимир был пухленьким изнеженным домашним мальчиком, которого посадили за растрату на четыре года. Он подрабатывал на бензоколонке, и однажды проворовавшийся директор решил повесить все свои косяки именно на него. В первый же день после задержания оперативники быстро поняли, что этот рохля легко сделает им статистику по раскрываемости, если они слегка нажмут на него. В СИЗО Моршанска сокамерники по настоятельной просьбе сотрудников оперчасти увидели в формах пухляша излишнюю женственность, затащили его в сортир, посадили на унитаз, прилепили на лоб фотографию голой бабы и заставили по очереди сосать их члены. Затем бросили его матрас к туалету и объявили обиженным. На следующий день Володя подписал все, что хотел следователь, лишь бы только его перевели в другую камеру.
Николай из Рассказово получил четырнадцать лет строго режима за показ своего полового органа четырнадцатилетней девочке и оторванный капюшон на куртке пятнадцатилетнего мальчика. Суд был скорым и непредвзятым. Из всех доказательств по делу были только признательные показания осужденного. Как рассказал сам Коля, студент третьего курса факультета прикладной математики, гордость потока и любимец всего двора, в районе их общежития в Моршанске действительно не так давно появился эксгибиционист, который любил показывать свое обнаженное тело молоденьким девочкам и мальчикам. И вот однажды по дороге из института в общагу его остановили полицейские и попросили быть статистом в опознании опасного преступника. Он из любопытства согласился и, получив табличку с номером, вместе с другими четырьмя молодыми людьми зашел в комнату, встал лицом к зеркалу. Минут через пятнадцать зашли три амбала-опера. Сильно ударив его под дых и по шее, скрутили руки за спиной и вывели в другой кабинет. Там его посадили на железный стул и пристегнули наручниками к металлическим прутьям решетки камеры, объяснив, что потерпевшая узнала в нем извращенца, который показывал ей свой член, а потерпевший — человека, который гнался за ним для изнасилования и оторвал ему капюшон от куртки. Коля, естественно, отрицал свою вину. Он даже вспомнил, что в те дни, про которые говорили дети, вообще готовился к сессии дома у матери, но опера были неумолимы. Они не хотели проверять алиби задержанного, а просто пустили через него ток из розетки и выбили необходимое признание.
— Раз в обиженку в СИЗО не загнали, значит, говорит правду, — резюмировал завхоз карантина, также слушавший рассказ Коли.
— Хочешь, я тебе кассационную жалобу напишу? — предложил Гриша. — Можем вплоть до Верховного суда дойти. Там такие дала развалить возможно!
— Спасибо тебе! Я, может быть, воспользуюсь твоим предложением позднее, а сейчас мать адвоката дорогого наняла, дом для этого продала и в квартиру переехала. Он сказал, что надо настоящего преступника поймать, только тогда обвинения могут снять, а пока все бесполезно, потому что я во всем признался.
За несколько дней до распределения по отрядам в карантин начали приходить завхозы и тягать к себе новеньких на разговор. Кто-то искал себе дневального, кто-то — бесплатную рабочую силу, интересовали также художники, чтобы рисовать стенгазету и плакаты, и мастера по ремонту помещений.
[78] Скручивать.
[79] Заключенные.
[80] Богатого сидельца.