— Не переживай, Ларисочка! Мы раньше этот вопрос закроем, вот увидишь!
— Я не переживаю. Что мне теперь с этой суммой делать?
— Их надо перевести на киви-кошелек, привязанный к номеру, с которого я тебе звоню, — спокойно и четко объяснил Тополев.
— Хорошо. Я сейчас зайду в торговый центр и все сделаю.
Через пятнадцать минут завхоз сообщил Грише, что деньги поступили, что он все свои обязательства выполнил полностью и в срок, и с ним приятно иметь дело, а мяч теперь на половине Миши, и он тоже не упадет в грязь лицом.
Тополев наконец смог вздохнуть спокойно — впервые за сегодняшний день. До начала августа насчет денег можно было расслабиться, а там впереди лето, суд и прочие возможные события, о которых сейчас он думать не хотел. «Как-нибудь, да устроится», — подумал Григорий и, довольный собой, пошел спать.
Седьмого мая после обеда к Грише подошли завхоз клуба Дима Оглы и Николай Степанов. Он, как обычно, сидел на лавочке в беседке и читал. Они подсели рядом и сразу завели разговор — без лишних заходов и расспросов о делах и планах на будущее.
— Ты поможешь нам организовать праздничный концерт в клубе к девятому мая? — спросил Оглы, даже не поздоровавшись.
— Сегодня руководство колонии поручило нам провести массовое мероприятие для осужденных к празднику, — продолжил Степанов. — А у нас в клубе, кроме меня, выступать некому. Нам позарез нужен ведущий — это в первую очередь. А если ты еще и петь можешь, то вообще супер!
— Неожиданное предложение, — сказал Гриша и улыбнулся.
— Вот! Вот! Видишь? — почти закричал Николай. — У него улыбка такая, как нам надо, и внешность солидная: вылитый конферансье!
— Спасибо, конечно, — поблагодарил Тополев. — Я очень польщен. Но вы уверены, что начальство позволит мне выступать со сцены?
— Это я беру на себя, — безапелляционно ответил завхоз клуба. — С Новиковым я уж как-нибудь договорюсь. Мне главное — получить от тебя принципиальное согласие.
— Я-то с удовольствием, — подтвердил Гриша. — Тем более я и петь могу, и стихи прочитаю.
— Отлично! — обрадовался Дима Оглы. — Тогда с тебя программа выступлений, а я пошел на вахту договариваться.
Через час совместно с Николаем репертуар и последовательность выхода артистов были подобраны, а ближе к вечерней проверке Григорий написал текст своего выступления и подводок к песням. Клубные были в восторге. Когда Оглы вернулся от замначальника колонии по воспитательной работе, то рассказал, что во время согласовывания состава участников концерта фамилия Григория вызвала у подполковника легкий тремор. «Пусть он только не пишет никаких жалоб!» — передал слова Новикова Дима.
Девятого мая в клуб согнали всех передовиков производства и отличников учебы. Набралось человек двести. Квадратное здание дома культуры внутри казалось очень большим. В зале с легкостью можно было усадить три отряда, а широкая сцена позволяла выступать целому ансамблю, тем более что барабанная установка, несколько гитар и синтезатор уже занимали свое почетное место. Самым дорогостоящим и ценным оборудованием были пульт эквалайзера и акустическая система, позволяющая создавать объемный звук любой силы. За пультом всегда сидел лично завхоз клуба: он не только руководил процессом, но и мог контролировать его, отключив микрофоны, если что-то пошло бы не так. По широкой боковой лестнице можно было подняться на балкон второго этажа. Там обычно располагались отрядники и дубаки, отвечающие за дисциплину при проведении массовых мероприятий.
Тополев вышел на сцену и произнес проникновенную речь про героизм советского народа во время Великой Отечественной войны, про подвиги на фронтах и в тылу, про страшные потери — как военные, так и гражданские — и про всеобщее ликование всей страны ровно семьдесят один год тому назад, когда по радио объявили о Победе. Суровый народец, сидящий в зале, заметно поплыл от идущих от души слов ведущего, а некоторые даже смахнули скупую мужскую слезу. Затем звучали фронтовые песни, перед исполнением которых Гриша рассказывал об определенной вехе войны с датами и цифрами. Сам он исполнил «Песню о далекой Родине» и «День Победы», а когда он читал стихи Симонова «Жди меня», в зале стояла гробовая тишина, сменившаяся бурными овациями по окончании декламации.
Карпик — старший отрядник лагеря, — когда из зала вышел последний зритель, сбежал по лестнице, вскочил на сцену и принялся крепко жать руки выступавшим, а Григория даже приобнял.
— Мужики, это было гениально! Я даже всплакнул. ОВР[88] вас никогда не забудет! Считайте, что поощрения у вас в кармане.
— Проверим! — прокомментировал Гриша, когда отрядник ушел.
— Посмотрим, — сказал Оглы.
— Будем надеяться, — весело поддержал коллег Николай Степанов.
«Ушастый обещал мне два поощрения за мои денежные вливания, но и самому тоже надо стараться их зарабатывать», — подумал Гриша и решил закрепиться в клубе.
Слава о том, что Григорий неплохо разбирается в уголовной юриспруденции и пишет ходатайства и жалобы в суд, дошли из третьей колонии довольно быстро, тем более что на кухне в ЛИУ-7 работал Леха Кочетов — его бывший сосед по восьмому отряду на трешке, активно рекламировавший способности Гриши. В первую очередь к нему стали обращаться мужики из его первого барака с вопросами о возможности снижения срока и наличия ошибок в их решениях суда. Таких просьб сперва было немного — опытные сидельцы понимали, что за работу надо чем-то платить, а лишних денег у них не было; да и мало кто хотел тешить себя пустыми надеждами. Тем не менее Тополев с удовольствием брался за все дела, сразу же поясняя, что делает это бесплатно, только ради интереса и изучения подробностей их уголовных дел.
Не стали исключением, конечно, и работники клуба. Как оказалось, Дима Оглы и Николай Степанов были цыганами. Эта новость сильно удивила Гришу. Ну, если Оглы с его фамилией, слегка смуглой кожей, черными волосами и золотыми зубами еще как-то отдаленно мог напоминать цыгана, хотя своей круглой физиономией и очень крепким мускулистым телосложением был больше похож на сибирского мужика, то Степанов вообще был лысым и с рязанским лицом. Они оба прекрасно и без акцента говорили на чистом литературном русском языке и иногда перебрасывались между собой фразами по-цыгански. Объединяла их и статья Уголовного кодекса: у каждого из них была 228 часть третья[89]. При этом Дима Оглы сидел практически по делу, а Николай попал как кур в ощип.
Судя по приговору суда, Дмитрий и его жена промышляли продажей сильнодействующих наркотиков в своем поселке в Тамбовской области. При обыске у них дома были найдены расфасованные по пакетикам героин, гашиш и марихуана. Сдали их клиенты-наркоманы, которые и стали основными свидетелями по делу. Дима получил восемнадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима, а его жена — одиннадцать. Их четверых детей отправили в детский дом.
Несколько раз перечитав приговор, Тополев обратил внимание на то, что, кроме чистосердечного признания Димы Оглы, в деле против него больше ничего не было. Показания свидетели давали только против супруги: что, мол, она продавала им дурь. Смывы с рук — экспертиза, подтверждающая наличие наркотических средств на коже, а значит, прямое отношение к фасовке товара, — у него были чистыми, в отличие от жены, и вообще складывалось впечатление, что во всей этой преступной комбинации он был лишним.
— Так и было, — подтвердил догадку Григория Оглы. — Она в секрете от меня банчила[90] наркотой прямо у нас дома. Денег хотела заработать. Не поверишь: я даже в курсе не был. Приходили к ней эти наркоши, когда меня не было. Товар она забирала, когда к родителям ездила без меня, ну, а расфасовывала в постирочной комнате: я туда и не ходил никогда. У нас по цыганскому укладу мужчина в бабские дела не лезет. Когда менты с обыском пришли и вытащили наружу всю эту грязь, я был в шоке. Сначала просто убить ее хотел, а потом остыл, подумал и предложил следаку, что все возьму на себя, если он выведет жену в ранг свидетеля и снимет с нее все обвинения. Думал, что спасу ее, и она с детьми останется, поднимет их, пока я сидеть буду. А эта гнида мусорская наобещал мне с три короба за признанку и кинул! Вот как им можно верить после всего? Когда судья мне срок огласила, я чуть сознание не потерял: в голове все помутилось, поплыло. Ведь он мне гарантировал не больше восьми лет, а ей — максимум условно, когда с выводом в свидетели не вышло. Я в себя пришел только в СИЗО. Десять лет отсидел в ИК-1 в Тамбове и решил заявление сюда написать. Здесь, говорят, у таких, как я, больше шансов на УДО, чем на единичке.
— А как дети? Где они? Что с ними? — с участием поинтересовался Гриша.
[88] Отдел воспитательной работы
[89] Незаконные приобретение, хранение или перевозка наркотических средств или психотропных веществ в особо крупном размере.
[90] Торговала.