— Да так… От переживаний. Из колонии бежал. Психовал. Вот и побелели. А у вас от чего?
— Да как тебе сказать… Тоже вроде от переживаний, — нахмурился Громов. — Был у меня товарищ. Павел. Тоже, как я, в милиции работал. Брали банду. В лесу. Зверье. Стреляли в нас, окружили. Их десяток, нас трое. У них маузеры, у нас три «ТТ». Павел огонь на себя взял, отвел банду от нас, раненых, а мы уже без сознания лежали. И погиб Павел.
— Да… — помолчав, сказал Николай. — Слушаю, и не хочется мне сочувствовать. Потому вор я. Только скажу честно: подумал я сейчас, что если люди жизнь в борьбе с нами отдают, то, может, она и впрямь поганая — наша жизнь?..
— Подведем итоги, — сказал Громов, — Бери стул, садись.
Курков приготовился слушать, раскрыл папку с планом расследования.
— Итак, часть преступников мы обнаружили. Голубцова, Мотина, Панина, Кротова и Зинину связывает одна веревочка. Мы узнали способ хищения. Что еще?
Курков вздохнул, виновато улыбнулся.
— Пока все. Разве еще вот… Мы знаем, что продана одна флейта и одна труба…
— А где шесть труб? Где фагот? Где еще две флейты? Где три саксофона? Ты понимаешь, что значат эти вопросы? А вот что: либо те, кого нам удалось задержать, не все рассказали, либо…
— Либо мы знаем не всех участников шайки.
— Да. Я думаю, что здесь и то, и другое.
— Значит, надо работать.
— Закономерный вывод, — улыбнулся Громов, — с чего сегодня начнем?
— Давайте так. Сначала допросим Зинину, а потом навестим Свирина. Поставим точки над «и».
— Ну, что ж, согласен. Только чтоб не терять время сделаем так: Свириным займешься ты, а Зининой я. Кроме того, необходимо задержать Голубцова.
…Клавка плакала. Громов смотрел на ее вздрагивающие плечи и ловил себя на мысли, что ему почти жалко эту в общем-то еще совсем девчонку.
Не первый раз появлялось у Громова такое чувство. Пожалуй, оно всегда сопутствовало ему при допросах, очных ставках. Нет, это была особая жалость. В ней ничего не было от той жалости, которая заставляет стыдливо класть в протянутую руку попрошайки пятак или вынимать платок и промокать вдруг набежавшую слезу. Это была жалость человека к человеку. Было жалко, что кто-то ушел из настоящей жизни. Эта жалость заставляла бороться за человека… Однажды Громову сказали:
— А вы, оказывается, мягкотелый.
— Мягкотелый? — обозлился Громов. — Нет! Я просто смотрю в будущее. Сегодня — это преступник, мой противник. Завтра — это человек, которого мы перевоспитали, равноправный и полноценный член нашего общества. А чтобы сделать его таким, нужно быть не только оперативным работником. Я за то, чтобы однажды, в какой-то момент, оперативный работник уступил место воспитателю, старшему товарищу того, кто попал в беду…
— Ну что, Зинина? — спросил Громов. — Все погибло, так что-ли? Жить, наверное, не хочется?
Клавка, кивнула.
— Знаете что, давайте мы сейчас об этом говорить не будем, хотя, я уверен, вы не правы. Потом поймете почему.
— Я сейчас хочу… понять.
— Хорошо. Вот вы пошли в загс. Пошли, несмотря на то, что паспорт у Николая фальшивый, что рано или поздно до вас с ним доберутся. Почему же вы пошли?
— Надоело мыкаться. Семьи хочу, детей хочу.
— Но вы не видели перед собой глубокого оврага. Вы хотели перейти его по воздуху. Это глупо. А сейчас, чтоб его перейти, надо построить мост. А для этого надо трудиться. Собирать мост по кирпичику, по дощечке. Построить его и идти к своему счастью, чтоб каблучки стучали!
— Шутите вы все, — улыбнулась сквозь слезы Клавка.
— Нет, не шучу. Я серьезно. Только бывает так: кто-то хочет строить, а кто-то мешает. Вам тоже мешают, И скажу честно: я не знаю кто. А вы знаете. И можете помочь. И себе, и мне.
Громов помолчал, подошел к Клавке.
— Это будет фундамент вашего моста, Клава.