— Смешно сказать, а факт — вчера дочка приснилась. Да нет, будущая. Махонькая такая, ручонками машет и мне: «Па-па!» Мне-то, Кольке-Лошади. А ты говоришь — не надо.
Так и не прикурив, бросил сигарету, сказал:
— Пойдем…
Посмотрел на Клавку, поспешно вынул платок, по ж но провел по ее лицу.
— Уедем… Иначе жить станем.
— Найдут, Коля…
— Не бойся, не найдут.
…В загсе была небольшая очередь. Николай и Клава встали за курносым пареньком в черном костюме и девушкой в воздушном свадебном платье. Оба смущенно о чем-то шептались.
Какой-то человек с ярким галстуком-бабочкой подскочил к Николаю, деловито спросил:
— Свидетели есть?
— Нет.
Человек удивленно хмыкнул, отошел. Курносый паренек оглянулся на Николая, сказал невесте:
— А что, если наши свидетели тоже запоздают?
«Эх, люди, — с неожиданной тоской подумал Николай, — все вам доступно. И учеба, и свидетели…».
И, повернувшись к Клавке, рявкнул:
— Пошли отсюда.
— Наконец-то, удовлетворенно сказал кто-то рядом. — А я уж собирался вас пригласить.
Высокий блондин в плаще взял Николая и Клавку под руки.
— Вы — Зинина, — улыбнулся он Клавке, — а вы — Николай Кротов. Теперь позвольте представиться. Я — Курков, оперуполномоченный ОБХСС.
…В конце допроса Николай спросил у Громова:
— Как вы думаете, я учиться когда-нибудь смогу? Только серьезно.
— Когда двойной жизнью жить перестанешь, — сможешь.
— Двойной жизнью… — помрачнел Николай. Что вы можете об этом понимать, гражданин начальник… Вот, к примеру, Свирин… Вы его за гада знаете, за содержателя воровского притона, флейту я ему продал, а в колхозе он первый человек. Уважаемый. Это как?
— Это ошибка, — спокойно сказал Громов. — Ошибка и всё. Люди ведь могут ошибаться. Вот и те, что рядом со Свириным, ошиблись. Мы это исправим.
— Клавку не губите, — тихо сказал Николай.
— Получит, что заслужила. И знаешь, я верю — вы еще встретитесь. Правда. А в каком загсе — это неважно.
— Не выйдет, — угрюмо сказал Николай. — Воровская судьба, что злой рок. Раз на роду написано — вор, вором и помрешь. Вот я, например… Я еще в четвертом классе бублики в буфете воровал, карандаши из портфелей… А когда четырнадцать стукнуло, попался на первой «карманке» — и в колонию…
— А я, — сказал Громов, — когда учился в четвертом классе, после уроков дрова на причале грузил. А когда мне четырнадцать стукнуло, за станком стоял, снарядные гильзы делал. Вот мы с тобой почти ровесники, а разные ровесники, не чувствуешь?
— Чего же разного? Годы — они у всех одинаковые. Старят.
— Годы… Они-то одинаковые, это да. И морщины одинаковые. Только появляются они от разных причин. От разных дел. У тебя вот виски седые. А от чего?