Она всё ещё в моих объятиях. Её волосы, тёмные, как вороново крыло, рассыпались по моей груди, мягкие, шелковистые. Мои пальцы невольно скользят по этим прядям.
Я вдыхаю её. Запах полевых цветов, прогретых солнцем, и лёгкий, чистый аромат летнего воздуха держатся на её коже. Живая. Дикая. Удивительно успокаивающая, как ничто другое.
Боги, я не хочу шевелиться. Потому что здесь, в тишине, в хрупком пространстве между сном и пробуждением, я наконец чувствую себя дома.
Но я знаю… блядь, знаю… это не может долго продолжаться. Не для меня.
Не для нас.
— Ты ведь даже не понимаешь, что ты со мной сделала, да? — слова срываются, прежде чем я успеваю их удержать, едва слышным шёпотом в неподвижной темноте.
Но я не останавливаюсь. Потому что она не слышит меня. Потому что только так я сейчас способен это сказать.
— Я больше не побегу, — обещаю я.
И даже несмотря на то, что она спит… связь вибрирует.
Будто услышала.
Мои пальцы спускаются ниже, вдоль её спины, вырисовывая линии Стихийных знаков, спрятанных под моей, а теперь её, рубашкой.
Я так долго сопротивлялся этому. Так долго делал вид, что могу игнорировать то, что уже было неизбежным. Уговаривал себя, что она — отвлечение. Что я должен её защищать — от этого, от себя.
Держаться на расстоянии. Контролировать чувства.
Я так чертовски ошибался.
И вдруг накрывает, сильнее, чем что-либо с прошлой ночи: как долго я жаждал этого. Как долго скучал по этому, даже не отдавая себе никакого отчёта. Не по битвам и не по победам. Не по силе и не по контролю, за который цеплялся, как за щит.
По этому.
По неподвижности. Теплу. По этому ощущению принадлежать кому-то.
Я слишком долго убеждал себя, что мне это не нужно. Что я этого не достоин. Что хотеть этого — слабость, особенно после того, что случилось с отцом.
Но теперь, с Амарой, свернувшейся у меня на груди, дышащей мягко и ровно, я понимаю правду. Я никогда не переставал этого хотеть.
Я просто разучился надеяться на это.
Я прижимаюсь к ней ближе, моя ладонь лениво скользит по её позвоночнику, и я думаю о том, когда она завладела моим сердцем. Задолго до того, как я это понял.
Это был тот поцелуй, который она подарила мне сразу после заключения связи с Кэлрикс, — поцелуй, будто удар молнии? Он почти вытянул из меня правду. Почти заставил признаться в том, что я чувствовал всё это время, пусть только в поцелуе.
Или тогда, когда она смотрела на меня с такой виной в глазах, в тот день, когда её Стихийная магия слилась во время спарринга и она ранила меня? После она смотрела на меня так, будто не могла вынести того, что сделала.
Или в ту ночь, когда я провожал её после ужина со знатью, и она доверилась мне, даже когда я сам себе не доверял?
Или, когда она уничтожила призрака Горганта — яростная, ослепительная — и потом улыбнулась мне так, будто важен был только я один?
Возможно.
Возможно, всё это вместе.
Но если быть по-настоящему честным… жестоко, без пощады честным… Это был день, когда я впервые её увидел. Она стояла одна среди обломков после своего Стихийного взрыва. В окружении страха и разрушения. Лицо открытое. Обнажённое.
Напуганная — и всё равно такая, чёрт возьми, неукротимая.
Красивая так, что это не имело почти ничего общего с чертами её лица и всё — с тем огнём, что горит внутри неё. С огнём, который до сих пор отказывается гаснуть.