Ещё одна долгая пауза.
— Она говорила о проклятии.
Мои пальцы сжимаются на его груди. Я прижимаю его крепче, дыхание становится неглубоким.
Голос Тэйна даёт трещину, ещё одна прорезь в его выверенном самообладании.
— Я должен был понять это тогда, — шепчет он. — То, как она перестала спать. Как могла часами смотреть в пламя. Как тихо говорила сама с собой, думая, что её никто не слышит, — сквозь него проходит дрожащий выдох. — Как тени начали двигаться вокруг неё… даже когда она не звала их.
Я замираю. Потому что теперь понимаю.
— Она знала, — шепчет он. — Знала, что это идёт за ней.
А он знает, что теперь это идёт за ним. Страх прорывается в связь — сырой, острый.
— Она продержалась год, — голос Тэйна почти исчез. — Год, прежде чем это забрало её разум. Прежде чем она спрыгнула с башни.
В груди ноет. Я придвигаюсь ближе. Прижимаю ладонь к его груди. Чувствую, как сердце колотится под пальцами и держу руку там, удерживая его. Удерживая себя.
— И теперь ты думаешь, что это идёт за тобой, — шепчу я.
Его дыхание спотыкается о меня. Он не отвечает, и в этом нет нужды, мы оба уже знаем.
— Тэйн, — мой голос ровный, но под ним пылает огонь. Обещание, горящее в каждом слове. — Ты — не твоя мать.
Он молчит. Напряжённый. Неподвижный.
— Ты не сломаешься, — говорю я яростно, уверенно.
Я чувствую, как он утыкается лицом в мои волосы, будто пряча в них себя и свои страхи. Я прижимаю губы к его широкой груди, стараясь успокоить его… связь… себя.
— Мы разберёмся. У нас есть время. Вален сказал, что это ещё не безумие. Не сейчас. Я чувствую это каждой клеткой.
Он выдыхает, долго, медленно, звук обтёсан по краям усталостью. Но через связь я чувствую: он мне не верит.
А потом, так тихо, что я едва улавливаю:
— Я не знаю как.
Я чуть приподнимаю голову, сердце сжимается.
— Что «как»? — шепчу.
Он колеблется. Вдох. Ещё одна трещина в броне. Потом, мягче:
— Как позволить себе поверить, что это правда.
Я закидываю голову чуть сильнее, разглядывая его в лунном свете, как тени скользят по его лицу, как напрягается челюсть, будто он готовится к удару, который всё не падает.
— Всю жизнь ты готовился сражаться с этим в одиночку, — мягко говорю я.
— Потому что думал, что так и нужно, — челюсть у него напрягается ещё сильнее.
— А теперь? — спрашиваю я, едва слышно.
Он выдыхает медленно и тяжело, звук рвётся сквозь грудь.
— Теперь… — пауза. — Теперь я не знаю, что делать с тобой.