— Но ничего из этого не чувствуется выбором, Вален.
Мой голос низкий, более грубый, чем мне хотелось бы. Он надламывает тишину между нами.
Потому что как это может быть моим выбором, если связь выбрала меня? Если магия выбрала меня? Если пророчества назвали меня задолго до того, как у меня появилась возможность хоть что-то сказать?
Лицо Валена смягчается. Он не торопится с ответом. Просто смотрит на меня своими серебристо-голубыми глазами — так, как смотрят на тонущего, выжидая правильный момент, чтобы протянуть руку.
— Иногда, — тихо говорит он, — выбор не в том, что с нами случается. А в том, как мы это несём.
Он даёт словам осесть между нами, мягкой, неколебимой правдой. И хоть часть меня протестует, рвётся крикнуть, что это нечестно, что я никогда этого не просила, — глубже внутри я знаю, что он прав.
Дверь вдруг распахивается, разрывая тишину. Мы с Валеном одновременно оборачиваемся. В комнату возвращается Тэйн, шаг у него легче. Увереннее. За ним следуют двое из личного состава форпоста, каждый несёт по большому подносу с едой.
Богатый, насыщенный запах жареной курицы наполняет воздух, смешиваясь с тёплыми, землистыми ароматами овощей — моркови, тыквы, стручковой фасоли, щедро приправленных и ещё поднимающих пар.
Мой желудок снова подаёт голос. Громко.
Вален бросает на меня косой взгляд с тенью улыбки. Тэйн тоже это слышит. Его губы дёргаются, наполовину в усмешке, наполовину в облегчении, пока он возвращается к столу.
— Подумал, нам всем не помешает что-то посущественнее виски, — произносит он сухо, но тепло.
Подносы опускаются на стол, и будто бы сразу в комнате становится чуть менее тяжело.
«Это, безусловно, любопытно. Я предполагаю, что это «проклятие» может и не быть проклятием. Настоящие проклятия редки и обычно имеют более чётко очерченные границы. Я надеюсь найти больше сведений об этом, но признаю̀, что не знаю, где искать. Однако я твёрдо верю: когда оказываешься в тупике, нужно вернуться к азам — к базовым текстам о простейших лечениях, и посмотреть, что удастся открыть. Взгляд новичка часто замечает то, что мы упускаем».
АМАРА
После ужина и ещё нескольких тихих разговоров о нашем отъезде в столицу, мы идём в сторону покоев Тэйна. Он не спрашивал, останусь ли я на ночь, и я не спрашивала, можно ли мне.
Мы просто пошли вместе, бок о бок, будто так и было задумано.
Я обнимаю себя за плечи, словно мёрзну, хотя ночной воздух тёплый, густой от застоявшегося летнего зноя. Из-за двора доносится кваканье лягушек. Их низкие голоса тянутся сквозь темноту, ровные и странные.
Мы медленно пересекаем открытый каменный проход. Вокруг несколько солдат и служащих задержались небольшими группами и парами, негромко переговариваются, смеются, легко двигаются в позднем вечернем воздухе.
Будто мир не кренился набок несколько часов назад.
Мы проходим под арочным входом в приватное крыло. Здесь тише, темнее. Единственный свет — от редких факелов в настенных держателях, их колеблющееся пламя бросает длинные тени, танцующие по полу у нас под ногами.
Мы молчим. В словах нет нужды. Связь между нами гудит низко и ровно, как беззвучная привязь.
Я здесь. Я не уйду.
Чем дальше мы идём, тем тяжелее становится тишина, почти священная. Как пауза между ударами сердца.
Тэйн замедляется, когда мы подходим к его двери, и я чувствую, как он краем глаза смотрит на меня, проверяет, не предполагает. И я, не колеблясь, подхожу ближе, сокращая последний шаг расстояния между нами. Тэйн толкает дверь и жестом приглашает меня войти первой. Я подчиняюсь, вдыхая знакомый запах: дым, кожа и что-то более тихое под этим.
Дом.
Я бывала здесь раньше и не раз, но сегодня это ощущается, словно в первый.
Комната скромная, но обжитая. Тёмные деревянные панели, простая широкая кровать, потёртое кресло у камина. Сложенный плащ на спинке кресла. Аккуратно закреплённый на стене клинок.
Всё на своих местах.