— Вставай, влюблённая девочка, — тянет Лира. — А то так и останешься тут лежать, фантазируя, как он снова тебя прижимает.
Я нехотя принимаю её руку, мрачно бурча:
— Да отъебись уже.
— Ты меня лю-ю-ю-юбишь, — нараспев отвечает Лира.
И, подтягивая меня на ноги, наклоняется и шепчет:
— Но я ведь права.
Я оборачиваюсь к Фенрику, отчаянно:
— Ну хоть ты, помоги немного?
Он вскидывает обе брови.
— Лира, солнышко… дай я попробую.
Потом поворачивается ко мне, спокойно, слишком спокойно:
— Амара, дорогая… вам двоим правда уже пора это разрулить. Может, в следующий раз попробуете нормальные слова, а не спарринг на глазах у всего форпоста, как будто это прелюдия.
Он морщит нос.
— Я это с любовью говорю.
— Знаю, — бурчу я. — Я тебя слышу.
Они берут меня под локти и начинают тащить в столовую. Поле вокруг снова живёт своей обычной жизнью, возвращаются привычные звуки тренирующихся воинов.
Но я уже где-то далеко.
Потому что они правы. Все это видели. Все это чувствовали.
Даже Тэйн. Особенно Тэйн.
Я бежала. Делала вид. Уговаривала себя, что смогу всё закончить на своих условиях — до того, как всё станет слишком настоящим.
Но суть в том, что это настоящее. Оно всегда было настоящим — не отдельно от связи. Никогда. Это и есть связь — всё это.
Я чувствую её сейчас — пульсирующую где-то глубоко в груди. Не просто тягу, а рану. Прижимаю ладонь к сердцу, растираю это место, пытаясь унять неприятное чувство.
— Я такая, блядь, трусиха.
Слова срываются тихо, но честно. И мои друзья их слышат.
Улыбка Лиры мягче.
— Тебе не обязательно ей быть.
Я моргаю, втягивая слёзы обратно, сглатываю.
Фенрик притягивает меня в боковое объятие.
Лира наклоняется ближе.
— Ты не переживаешь из-за того, что тебе безразлично, Мара. И, боги, как же ты в последние дни переживала.