АМАРА
После полудня я волоку себя в тренировочный зал к Тэйну.
Как обычно, мы здесь только вдвоём и, к своему стыду, я испытываю огромное облегчение. Не хочу, чтобы кто-то видел, как я путаюсь в стойке, как неловко держу оружие, как вздрагиваю, когда должна бить, и медлю, когда надо двигаться. Как проигрываю ещё до начала боя.
Я не воин. Пока нет.
А, может, и вовсе не стану.
Зато сейчас я могу позволить себе проигрывать без свидетелей.
Тэйн стоит в центре зала, руки скрещены, лицо каменное.
— Сегодня будешь спарринговать в наручах3, — говорит он, даже не удосужившись поздороваться.
Я моргаю, потом медленно выдыхаю:
— Привет, добрый день, Тэйн. Рада тебя видеть, — сарказм очевиден, но на него не действует.
Он чуть склоняет голову, совершенно невозмутимо:
— Надень их, — он бросает мне пару утолщённых наручей с металлическими вставками. Они ударяют по ладоням тяжелее, чем я ожидала.
Смотрю на него, кручу наручи в руках. Каждый раз он такой — точный, собранный, без единого лишнего движения. Я до сих пор не решила, это врождённое или выжжено годами? Большинство бойцов, даже самых суровых, сохраняют в себе искру самоуверенности, внутренний огонь, вспыхивающий при вызове.
А он?
Пустота. Один лишь контроль.
Я пробую зацепить хоть каплю человеческого под этой бронёй сдержанности.
— А тебя вообще когда-нибудь учили вежливости? — спрашиваю сухо, нарочно дразня.
И на миг мне кажется, что я вижу лёгкое, почти неуловимое движение в уголке его губ.
Потом он спокойно отвечает:
— Пробовали. Безуспешно.
Я тихо усмехаюсь. Конечно. Но он даже не реагирует, просто продолжает, будто ничего не сказал.
— Надень, — повторяет он, выходя на мат.
— Почему я должна их носить?
— Потому что ты слишком хрупкая.
Я раздражённо хмурюсь, но времени на возражения он мне не оставляет.
— Наручи защищают предплечья, — говорит он, указывая, чтобы я надела их. — В настоящем бою тебе придётся отражать не только тренировочные удары. Сталь, когти, пламя — что бы враг ни использовал, часть ударов придётся выдержать. Чем раньше привыкнешь к ним, тем лучше.
Я смотрю на наручи в руках. Уже чувствую себя неуклюжей, медленной, чужой на этом месте. А теперь ещё и придётся заново учиться как двигаться, как бить, как не спотыкаться о собственные ноги. Но Тэйна мои сомнения не интересуют.
Вздохнув, я начинаю застёгивать ремни.
Память вспыхивает внезапно. Отец достаёт из сундука старые наручи, поворачивает их в ладонях, будто держит что-то святое. Мне тогда было лет семь, не больше. Я едва могла поднять что-то тяжёлое. Он надевает их на мои руки. Они почти полностью закрывают их до плеч. Я гордо хожу по комнате, изображая воина, уверенная, что непобедима. Мама входит, смеётся, когда я поднимаю палку, найденную в поле, и вызываю её на бой. Она вскрикивает, прячется за отцом, смеясь, называя меня своей маленькой воительницей.
Мгновение — и зал перед глазами плывёт. Пальцы сильнее сжимают кожаные ремни. Я выталкиваю воспоминание, не давая ему прорваться наружу.