— Это не имеет значения.
— Это имеет значение.
— Для кого? — Я хрипло рассмеялась, а затем, поскольку не могла вынести тишины, которая обязательно должна была последовать, заговорила снова. — Он… он бы сделал что — нибудь, что закончилось бы тем, что его любимая часть тела была бы засунута ему в глотку. То есть он бы попытался.
Никтос склонил голову набок. Внезапный заряд энергии ударил в воздух, заставив крошечные мурашки поползли по моей коже. Поднялся запах гари. Я посмотрела вниз и не увидела ничего, кроме пепла, оставшегося от тряпки, которую он держал, и обугленного следа на столе.
— Другие должны были быть в курсе. Твоя сводная сестра? — Его тон был холодным, ровным. Тонкий. — Холланд?
Я проглотила кислоту, скопившуюся в глубине моего горла.
— Что смог бы сделать любой из них? Холланда бы выслали или убили за то, что он высказался — или, по крайней мере, они попытались бы. Он вмешивался не раз, всеми возможными способами. И я не думаю, что Эзра знала всю глубину поведения Тавиуса.
— Ты защищаешь их?
— Потому что они заслуживают того, чтобы их защищали. Он был Принцем, а я была… — Я оборвала себя и зажмурилась, не уверенная, зачем вообще рассказала ему все это. Должно быть, это из — за шока от всего происходящего, из — за выброса адреналина и накатывающей усталости. А может, потому, что, казалось, нет причин прятаться, когда он уже знал и другие уродливые истины. Когда я знала, чем все это кончится. Это могло быть и просто из — за чертового виски.
— Ты была Принцессой.
— Я никогда ею не была..
Никтос ничего не говорил, и я не открывала глаза. Прошло несколько мгновений, прежде чем он сказал:
— Когда не взял тебя в Супруги, я не давал тебе свободы.
Слабая дрожь пробежала по мне. Это был не вопрос. Это не нуждалось в ответе.
— Мне жаль, Сера.
Мои глаза распахнулись, каждая частичка моего существа сжалась, когда я отпустила свой свитер. Он поднял голову, и его глаза смотрели на меня, видя меня — действительно видя меня — это делало его извинения еще более невыносимыми. Моя кожа пылала. В груди что — то сжалось.
— Мне не нужны твои извинения, — выдавила я. — Я рассказал тебе все это не для того, чтобы ты понял. Мне не нужна твоя жалость или сочувствие.
— Знаю. — Он коснулся моей щеки, его пальцы были влажными, но теплыми. — Дыши, Сера.
Я втянула в себя воздух.
— Я никогда не пожалею кого — то насколько сильного и храброго, как ты, — сказал Никтос. — Но у тебя есть мое сочувствие и мои извинения.
Я откинулась назад, но его рука последовала за мной.
— Я не хочу этого. Или нуждаться в этом и…
— Знаю, — повторил он, его большой палец скользнул по моей щеке. — Но это на случай, если однажды они тебе понадобятся.
Необузданные эмоции нахлынули так быстро, что мне пришлось снова закрыть глаза, потому что, не сделай я этого, этот хаос эмоций стал бы болезненно заметен.
Большой палец Никтоса замер.
— Я сейчас же пойду и покончу с жалким подобием жизни твоей матери и заберу ее душу в Бездну, поместив ее рядом с душой Тавиуса, где ей и место.
Мои глаза резко открылись.
— Ты не можешь быть серьезен.
— Я никогда в жизни не был более серьезен, — поклялся он. — Все, что ты должна сделать, это сказать «да», и это будет сделано.
Я втянула воздух, когда ужасная часть меня подняла свою жалкую голову. Та часть, которая существовала за завесой небытия, которая пряталась под чистым холстом и была огнем, который выправлял сосуд. Та часть меня, которая хотела кричать «да» и упиваться осознанием того, что это я приведу к ее концу. Я. Та, кому не стоило смотреть в глаза и половину времени. Ирония была слишком сладкой. Разве нет? Потому что именно она соорудила это полотно и управляла этим огнем.