— Нет.
Его красивый рот искривился в холодной, жестокой ухмылке.
— Правда, Лисса?
— Нет, — повторила я. — Я уже говорила тебе, что хочу быть твоей Супругой и раньше.
— Но все изменилось.
— Верно. Потому что я не знала всего, когда дело дошло до этого, и я… — я снова повернулась к его ладони, замечая, что еще в нескольких местах все еще сочилась кровь. — Я боюсь сказать что— то не то.
— Ты можешь говорить, что хочешь.
Я соскребла ногтем крошечный кусочек стекла.
— Я уже сказала лишнее.
— Все хорошо, — отрезал он. — Говори, как думаешь.
Его тон вывел бы меня из себя в любое другое время, но не сейчас.
— Когда я увидела вас вместе… это задело мои чувства. И изменило мои желания. Ты это и так знаешь. Но теперь, когда я знаю, почему вы двое… были вместе… я стала думать иначе.
— Мы не были вместе, — заявил он, и температура в комнате упала.
— Знаю. Я… — несмотря на его требование рассказать, было тяжело сформулировать все это. И хоть признаться было необходимо, все— таки мне стоило заткнуться к чертовой матери.
— То, что ты сделал, чтобы защитить меня, — не это причина моих чувств. Я хотела быть для тебя чем— то большим, чем просто Супругой по титулу, еще до того, как узнала об этом. Что это действительно изменило, так это помогло мне немного разобраться в ситуации. Нам не нужно говорить об этом, если ты не хочешь, — я еще раз взглянула на него через плечо. — Но знай, если ты не убьешь ее, я найду способ сделать это самостоятельно.
Он уставился на меня на мгновение, а затем рассмеялся. Глубоко и сдавленно.
— Я серьезно, — ответила я.
— Ни одна частичка меня в этом не сомневается.
Я выдержала его пристальный взгляд.
— Эта сука умрет.
— Да.
— Хорошо, — я вернулась к его ладони, осторожно вытаскивая оставшееся стекло. Я поняла, что закончила, только когда остановилась кровь. — Готово.
— Спасибо, — грубо произнес он.
Сжав губы, я провела пальцем по его ладони, по золотому завитку. Добралась до узора на конце его большого пальца, и он согнул их, переплетая с моими. Его кровь перепачкала обе наши руки, но то, что он держал мою, было… просто прекрасным зрелищем. Я поднесла наши соединенные руки к своему рту и запечатлела на них поцелуй.
Его дрожь передалась и мне.
Шли минуты.
— Я не хотел, чтобы ты знала, — произнес он. — Не хотел, чтобы ты чувствовал себя виноватой.
Я боролась с желанием сказать ему, что мои чувства сейчас — последнее, о чем стоит беспокоиться.
— И я… я не хотел, чтобы ты… кто— либо знал, какая у нее была власть. С ней нелегко, — продолжил он через мгновение, обращаясь к моему склоненному затылку. — Аттез знает, что она кормится от меня, но не знает, почему. Знают лишь несколько человек. Но мы никогда не были вместе. Она кормилась от меня, да. Иногда это было приятно. Но чаще жгло, как Бездна. И если я не соглашался с тем, откуда она хотела кормиться, последнее слово все равно оставалось за ней. Но уж лучше, когда она причиняла боль. Получать от нее какое— либо удовольствие было и остается последним, чего я хочу. Но единственное, что у нее когда— либо было от меня, — это моя кровь.
Какое бы облегчение я ни испытала, узнав, что дело не зашло дальше, оно было недолгим. Потому что принуждение кого— то к удовольствию без его согласия все равно было насилием, независимо от того, какая этому есть причина. Шантажировать, заставляя удовлетворять любые потребности, по— прежнему было насилием.