Воспользовавшись оказией, она съездила в Мариуполь, увидела майора Неймана, но и он ничего не мог ей сказать: Урбан никому не писал.
Нейман выразил сожаление, что она покинула хозяйственный отдел, стал уговаривать ее вернуться на прежнюю работу, но Ларсон сказала, что уже не вольна распоряжаться собой, что дала согласие работать с Дойблером и документы ее в Берлине.
В первых числа мая к комендатуре подкатил генеральский «хорьх». Это была машина Макензена. Майор Калау — адъютант Макензена — приехал за Астрид. Он сказал ей, что «его превосходительство» желает видеть фрау Ларсон, что у него есть для Ларсон какое-то важное сообщение из Стокгольма.
Быстроходная машина помчала Ларсон под Мариуполь, где стоял штаб Макензена.
Какое важное известие хотел ей сообщить дядя Карл?
Дороги уже высохли, но еще не покрылись толстым слоем пыли. «Хорьх» мягко и легко бежал по накатанному грейдеру. Астрид сидела на заднем сиденье, обтянутом черной кожей. Ласковый ветер овевал ее лицо. Такого теплого и ласкового ветра в Швеции не бывает даже летом. Астрид подумала о матери, о том, что она могла ей написать.
Мать была решительной противницей ее брака с Павлом. По-другому был настроен тогда отец. Он сам начинал рядовым инженером. У него были способности не только в инженерии, но и в умении вести финансовые дела.
В начале века вместе с еще одним компаньоном он основал в Стокгольме небольшой паровозостроительный завод. На европейском рынке им пришлось вести жестокую борьбу с более мощными конкурентами из Англии и Германии. Завод расширялся медленно. Положение изменилось, когда отцу удалось заключить с Россией довольно выгодный контракт на поставку паровозов. Когда разразилась мировая война, шведские паровозы в России стали пользоваться большим спросом. Завод вскоре стал одним из крупнейших в стране.
Сразу же после революции семнадцатого года отец Ларсон — к этому времени он стал единственным владельцем завода — едва не разорился. Обескровленная, обнищавшая Россия после революционных потрясений, кровопролитной и разрушительной гражданской войны не в состоянии была покупать паровозы. Война подорвала и экономику Европы. И в европейских странах не было покупателей на продукцию паровозостроительного завода. По сути дела, пришлось завод законсервировать. Многие советовали отцу продать завод и попробовать счастья в другом деле. Но он на это не пошел. Отец сделал правильный прогноз: паровозы скоро понадобятся.
В двадцатые годы большинство европейских капиталистических стран бойкотировали молодую Советскую Россию. Ларсон одним из первых европейских промышленников заключил с правительством Ленина выгодное экономическое соглашение.
Именно отцу, первому, Астрид сказала, что намерена выйти замуж за русского инженера Павла Самсонова. Павел явно нравился отцу. Он ценил его как инженера. Правда, когда он узнал, что Астрид должна уехать с Павлом в Россию, то огорчился. Он любил Астрид. Астрид была «папиной дочкой», а ее брат Хайнц — «маминым сынком». Отец пытался было уговорить Павла остаться в Швеции. Предлагал ему даже стать компаньоном. Но Павел, к удивлению отца, отказался от столь лестного предложения. Он объяснил это тем, что новая Россия нуждается в нем как в специалисте, что он принадлежит к русской интеллигенции, а ее лучшие представители всегда были с народом, всегда разделяли с ним и беды и радости.
Отцу импонировал этот поступок Павла.
Мать вначале была категорически против брака своей дочери с русским. Она происходила из старинной дворянской прусской семьи. Это по ее настоянию Астрид поехала учиться в Германию. В Мюнхен она отправила учиться и сына.
После смерти отца Хайнц взял фамилию матери Берг. В тридцать седьмом году Хайнц Берг разорвал соглашение с Внешторгом СССР, а переписка Астрид с матерью и братом почти прекратилась. Изредка мать присылала ей немного денег. С тридцать девятого года, с начала второй мировой войны, и эта ниточка, связывающая Астрид с родственниками, прервалась…
Между тем они добрались до места. Машина остановилась у большого двухэтажного дома, окруженного цветущим вишневым садом.
Как и предполагала Астрид, Макензен получил для нее письмо из Стокгольма.
— Я должен сейчас уехать, — сказал генерал, — а вечером мы поговорим.
Астрид расположилась в отведенной ей комнате, уселась в удобное кресло и распечатала конверт, от которого исходил легкий запах французских духов.
«Мамочка совсем не изменилась, — подумала Астрид. — Берги, Берги, Берги! Она всегда носилась со своим знатным родом».
И этот легкий запах духов от конверта. Будто не дочери, а любовнику посылала письмо.
Астрид догадывалась, что мать не всегда была верна отцу. Догадывался ли он? Или только делал вид, что ничего не замечает? «Мамочке уже за пятьдесят, а она, видно, не оставляет своих привычек.
Интересно, что сказала бы она, узнав, что ее дочь стала большевистской разведчицей? Тотчас бы отреклась от нее? По сути, она однажды уже сделала это».
Вечером приехал генерал Макензен. Ужинали они с Астрид вдвоем.
— Обычно я ужинаю с Калау, но сегодня мне хочется побыть с тобой наедине. Расскажи, как ты живешь?
— Ничего интересного, дядя Карл.
Она рассказала о своем недолгом пребывании в Ростове, возвращении в Таганрог, работе с Фибихом, о предложении Дойблера и ее согласии работать с ним.
Макензен не перебивал ее. Но, когда она заговорила о Дойблере, о ее согласии работать с ним, заметил:
— Это ты сделала напрасно.
— Почему?
— Зачем тебе это?