— А не проще ли вовсе отказаться от их услуг? Я слышала, что румынские части приходится перемежать немецкими подразделениями, которые должны служить как бы цементирующим началом.
— Да, это так. Но, как ни прискорбно, отказаться от союзников нельзя. И дело не только в том, что нам нужна румынская нефть, продовольствие Венгрии и Болгарии. Важно сохранить идею единого фронта европейских государств против большевиков.
— В последнее время я работала с советником Фибихом. От него я впервые услышала об этой идее. Теперь вот слышу от вас. Раньше вы говорили нечто другое.
— Каждое время требует своих лозунгов, Астрид. Идея объединенной Европы только вызрела, и англосаксы в конце концов должны понять, что Германия и ее союзники защищают Европу от проникновения большевизма на Запад. Священная война с большевизмом, которую мы ведем, должна стать близка и англосаксам.
— Советник Фибих тоже сказал мне, что у вас только один враг — большевизм. Следовательно, лозунг: Германия воюет против большевиков и плутократов снят?
— Точнее сказать, он конкретизирован. На данном этапе надо сокрушить большевизм. В братской семье европейских народов русские тоже найдут свое место.
— Это что-то совсем новое, Эрвин.
— Разумеется, я говорю о тех русских, которые возьмут оружие, чтобы защищать бок о бок с немецкими солдатами «новую Европу». Фюрер разрешил формирование русской освободительной армии. Она так и будет называться — РОА.
— Новость потрясающая.
— Да, новость важная. Я получил новое назначение — офицер-координатор Службы Безопасности при начальнике таганрогского гарнизона генерале Рекнагеле, — продолжал Дойблер. — Мне нужна помощница. Я думаю, мы с вами сработаемся.
— Постойте, постойте. Но, насколько я понимаю, это понижение для вас, Эрвин.
— Как вам сказать? Ну, если напрямую, то — да. Вы спросите, почему? Я отвечу вам так: когда случаются неудачи, кто-то должен быть виноватым. Я уже сказал вам, что абвер проворонил сосредоточение больших масс русских войск, которые потом перешли в контрнаступление. Как офицер Службы Безопасности при штабе генерала Гота я тоже нес за это ответственность. Это не входило в мои прямые обязанности, но…
— Вы стали козлом отпущения, — стараясь говорить сочувственно, произнесла Ларсон.
— Вот именно, Астрид, вот именно. Мы всегда хорошо понимали друг друга. Что вы ответите на мое предложение?
— Я не знаю, право. Согласится ли комендант отпустить меня?
— Это я улажу в два счета.
— Наверное, в Таганрог скоро прибудет хозяйственный отдел Неймана?
— Нейман обосновался в Мариуполе. Но две его команды, кажется, действительно собираются переехать в Таганрог.
— Вы ничего не слышали об Урбане? — не удержалась Ларсон.
— В начале декабря я встретил его под Сталинградом. Это было на аэродроме Гумрак. Не уверен даже, что он видел меня, так как я уже садился в самолет.
— Вы, наверное, ошиблись! Урбан был на Кавказе!
— Нет, я не ошибся. Я ведь тоже был сначала на Кавказе. А вы все еще помните его? — Тонкие губы Дойблера скривились в усмешке. — Вряд ли он выбрался из котла.
— Вы все-таки злой человек, Эрвин.
— Я не терплю соперников.
К полудню мартовское солнце стало припекать. Сугробы, громоздящиеся на улицах, потекли. В наледях образовались протоки. Возвращаясь после обеда на службу, Астрид обратила внимание на двух мальчиков, которые пускали бумажные корабли по бурным ручьям и бежали следом за ними.
Астрид вспомнила Урбана и его «Русского мальчика».
От офицера комендатуры, недавно побывавшего в Мариуполе, она узнала, что Урбан, как и весь хозяйственный отдел во главе с Нейманом, был под Сталинградом. А точнее, занимался обеспечением немецких войск группы армий «Б» и дислоцировался сначала в Тацинской, потом в Морозовской. Отдел не попал в котел. Когда началось снабжение окруженных войск по воздуху, офицеры отдела летали в котел, сопровождали грузы. Командиры команд Гельхорн и Видеманн погибли. Урбан же был только ранен в ноябре и вывезен с другими ранеными в Германию, где находится на излечении и скоро должен вернуться в часть.
Перевод ее к Дойблеру оказался не так прост. Ее личное дело ушло в Берлин, в Главное управление имперской безопасности. Пока же она по-прежнему работала в комендатуре.
От Урбана писем не было. И это уже не только стало задевать ее женское самолюбие. Ведь он не раз давал ей понять, что она ему небезразлична. Что же произошло теперь? Она хотела видеть его, слышать, и все это с такой остротой, как в ранней юности, когда она влюбилась в Павла.
В конце концов, преодолев свою женскую гордость, Астрид первая готова была написать ему, но куда? Ведь она не знала ни его домашнего адреса, ни адреса госпиталя, где он лежал.