— Я тоже рад, Астрид.
— Но что с вами? Вы были ранены?
— Нет, ранен я не был. Но у меня открылась язва. Сильные кровотечения, ну и всякие другие прелести.
— Но почему же вы не ляжете в госпиталь?
— Я лежал в Пятигорске. Меня хотели отправить в Германию, но я упросил главврача поместить меня в таганрогский госпиталь. Я очень изменился?
— Не хочу врать. Кёле. Да вы и сами знаете.
Кёле действительно выглядел очень плохо: лицо землисто-серое. Глаза — грустные. Щеки — запали. Он еще больше похудел, и мундир свободно висел на его сутулых плечах.
— Ну что же мы стоим? Садитесь. Может, вам действительно лучше было бы поехать в Германию и лечь в санаторий?
— Да, наверное, так было бы лучше. Но сейчас война, и выбирать, где лучше, не приходится. Мне крайне необходимо было снова связаться с вами. Вы получили предложение Дойблера работать с ним?
— А вы откуда знаете? — удивилась Астрид.
— Я надеюсь, вы не отказались?
— Я дала согласие. И теперь жду решения Берлина.
— Давно ваши документы пошли в Берлин? — спросил Кёле.
— Вот уже скоро будет полтора месяца.
— Ну, это у них обычный срок. Запросы в Росток, в Швецию… На это требуется время.
— А кого же они будут запрашивать в Швеции? Ведь Швеция им неподвластна?
— У них везде есть свои люди, — сказал Кёле. — Кстати, от ваших родственников в Швеции нельзя ждать каких-нибудь фокусов? Ведь вы все-таки… как бы это сказать, блудная дочь, что ли.
— Я недавно получила письмо от мамочки. Не удивляйтесь, что я ее так называю. Когда я была маленькой, и позже я должна была называть ее только «мамочка». Когда же я этого не делала, она меня наказывала. Это слово вошло в привычку. Став взрослой, я уже не смогла называть ее иначе.
— И что написала вам «мамочка»? — поинтересовался Кёле.
— Написала, что гордится мной, что во мне заговорила воинственная кровь фон Бергов. А мой «грех» — брак с Павлом — простила.
— Тогда все в порядке. Вы получили письмо с оказией?
— Мне передал его дядя Карл. Генерал Макензен, — пояснила Астрид.
— Вы виделись с ним?
— Да. Он прислал за мной машину.
— Где он находится сейчас?
— Под Мариуполем.
— Как настроение генерала? Как он оценивает летнюю кампанию?
— Я бы сказала, он настроен пессимистически, хотя впрямую каких-либо высказываний подобного рода не делал. Он только в открытую признал, что русские научились воевать.
— Признать это — большой смелости не надо. Это теперь видит весь мир. Что еще любопытного он говорил?
— Может быть, Кёле, вам интересно будет знать мнение генерала о Русской освободительной армии?