Фигаро докурил, коротким заклинанием сжёг окурок в тонкий пепел, развеяв его по ветру, встал на ноги, отряхнулся и с сожалением зажёг свет – маленький, но яркий колдовской огонёк у себя над макушкой.
Лес сразу же потерял изрядную долю своей таинственности: в ровном белом свете волшебного светлячка деревья вновь стали деревьями, коряги – корягами, а цверг, сообразив, что перед ним – колдун, пропищал что-то неразборчивое и быстро убрался куда-то вглубь дерева.
«Тоже мне – роща! Вон дубы, вон осины, а вот кучка елей приткнулась у овражка. Мешанина какая-то, а не лес... Окрошка. Оливье и винегрет... Ну что ж, прогуляемся. А куда идти-то? Хотя что за вопрос: по тропинке, куда ж ещё. В буреломы, что ли, лезть? А смысл? Чего там интересного? Ладно, посмотрим. Может, эта тропинка ещё способна на какие-нибудь сюрпризы...»
И тут тропинка, словно услышав следователя, изогнулась лихим зигзагом, нырнула под горку и нахально треснула по швам, превратившись в ещё одну развилку-рогатину.
– Приехали, – пробурчал Фигаро, – здрасьте вашей хате! И куда теперь?.. Хотя не один ли чёрт? Монетку, что ли, кинуть?
Но всё было не так просто.
Следователь прищурился, а потом решительно потушил колдовской огонёк над головой.
Верно, ему не показалось: тропинка ведущая направо светилась.
Это было странное мерцающее серебрение, точно на снег, ветви деревьев и даже на сам воздух плеснули алхимической «люминарией» – краской, что светится пару месяцев, а потом постепенно теряет это свойство. К тому же сама тропинка выглядела как для поиска всякой загадочной ерунды весьма многообещающе: она вилась хитрыми петлями, то и дело ныряя в небольшие овражки заросшие густым колючим кустарником, а иногда и вовсе пропадала, точно подкапываясь под высокие сугробы.
Тропа же справа ничем особенным не выделялась – обыкновенная лесная тропинка, коих в лесу сотни и тысячи.
Выбор был очевиден, но...
– Из двух дорог всегда выбирай прямую и гладкую. Через премудрости да буераки только дурачки шастают; жизнью же умудрённый идёт прямо, и ноги бережёт, – прошептал следователь. Может, это как раз вот про это самое? С одной стороны, оно, конечно, может и нет, а с другой... С другой – с чего бы мне сейчас слова шишиги вспомнились? Думай, голова, думай – новую шляпу куплю...
Но выбор, на самом деле, был довольно очевиден с самого начала: у Фигаро не было ни малейшего желания лазать по буеракам. У него, собственно, не было и такой привычки; сама мысль о том, что ему придётся продираться через сугробы и подворачивать ноги в оврагах вызывала у следователя почти физически ощутимую боль в зубах.
Поэтому он вновь зажёг колдовской огонёк, сделал его поярче, дабы не видеть тусклое, но вполне различимое сияние, и решительно свернул налево.
«Налево» получилось просто загляденье; отличное было «налево»: прямое, утоптанное, а, главное, обжитое: на деревьях там и сям виднелись зарубки – особая азбука, которой пользуются охотники и лесорубы, следы тяжёлых подкованных сапог под ногами были свежими – люди здесь ходили меньше суток назад – а на ветках придорожного кустарника время от времени попадались хитрые амулеты из кожаных шнуров, соломы, птичьих костей и ярких перьев: от волков, на удачу, против мелких, но противных Других и ещё куча таких, которые следователь даже не мог опознать; наверняка местное творчество, завязанное на тутошних духов.
«А хорошо вышло, право слово! Сидел, скучал, писал дурацкие никому не нужные отчёты. И тут этот Сальдо... Да, козёл он, конечно, каких мало, но, вишь ты, на какую прогулку вытащил! А как посидели вчера – загляденье же! Одна щука чего стоила, не говоря уже о самогоне. А грибочки! Таких я и у тётушки Марты не едал: боровички! Крепкие, тугие, и на зубах хрустят... М-м-м-м... Так, а чего это ты вдруг о еде задумался, господин следователь? Хотя и так понятно, чего: жрать охота... Вот достану сейчас пирожок, и ка-а-а-а-ак слопаю! Или даже два... Так, где бы пенёк найти?.. Как там было: не садись на пенёк, не жри пирожок... Дрянь был совет, если сказку вспомнить. Поэтому я вот прямо сейчас сяду и этот пирожок того... Да блин горелый, куда же все пеньки подевались?.. Хотя стоп: а тропинка где?»
Тропинки под ногами больше не было. Видимо, она по-тихому сошла на нет, рассосалась и исчезла, как это любят делать лесные тропы, оставив Фигаро где-то в самом сердце Касьяновой Рощи. Ну или не в сердце; следователь понятия не имел, куда его занесло, хотя этот душераздирающий факт не сильно-то Фигаро и волновал.
Снега под ногами было немного, зато деревья вокруг словно распрямили, наконец, спины, отряхнулись и потянулись к небу высокими тёмными колоннадами. Подлеска тут почти не было; видимо, густые кроны деревьев-великанов глушили весь свет, не давая молодой поросли ни единого шанса. На некоторых стволах виднелись зарубки: местные лесорубы отмечали лес: кому стоять ещё и стоять, а кому пора под топор, дабы не рухнуло дерево, подточенное шашелем, и не загубило бы при этом парочку своих собратьев.
«И всё же, интересно: куда это меня занесло?»
Фигаро мягко опустил саквояж на землю, не разрывая, впрочем, хрупкую структуру антигравитационного заклятья, щёлкнул вытертыми до блеска замочками и, порывшись в кожаном пузе, резко пахнущим старьём, алхимией и нафталином, извлёк на свет компас в большой чёрной коробке.
Этим компасом Фигаро страшно гордился: во время войны, ещё до того, как следователя выперли из связистов и перевели в артиллерию, он честно выиграл этот компас у капрала Гульдена в карты. В тот вечер Фигаро шла просто невозможная карта, и капрал, в итоге, остался не только без компаса, но и без полевого бинокля, табакерки и маленькой костяной трубки для курения гашиша. Трубка и бинокль давно пропали, канули в Лету, а компас, вишь ты, сохранился.
«Так, ну, деревня на востоке, мы шли на запад, не особо-то и отклоняясь от курса. А, без разницы: на юге всё равно река, так что можно выйти к ней и спокойно дойти куда надо. Тут не заблудишься. Однако...»
Однако компас – солидное увесистое устройство в бронзовом корпусе разукрашенном китами, наядами и нереидами, ни в какую не хотел показывать на север. Его стрелка то бешено крутилась, подобно пропеллеру, то залипала, норовя ткнуть концом в землю. Иными словами, компас вёл себя совершенно неподобающим образом, паскудя само звание точного прибора.
Фигаро нахмурился. Такое поведение компаса смотрелось бы нормально где-нибудь на Дальней Хляби (ну, или если бы следователь сейчас стоял на вершине горы нашпигованной магнитным железняком), но никак не здесь, в получасе неспешной ходьбы от места, где веками жили люди.
Или, быть может, он просто слишком многое принимает за должное? Может, компас тут отродясь работает так, как сейчас? Вряд ли охотники, травники и лесорубы с углежогами таскают с собой компасы. А попробуем-ка иначе...
Ещё пара минут раскопок в необъятных внутренностях саквояжа, и на свет был извлечён детектор асинхронных колебаний 22-10 «Лоза», в просторечии же «мерило».
Это было старое «мерило», одно из личного набора следователя: тонкая механика, соляная батарея, сухие конденсаторы и измеритель скорости реакции между азотной кислотой и водой. Древность, каких мало, но Фигаро очень любил этот увесистый прибор, похожий на зонтик увенчанный тяжёлым навершием похожим на новогоднюю звезду (за красный цвет «звезды» это «мерило» ещё иногда называли «столичным», имея в виду алые пентаграммы на шпилях королевского дворца, что болтались там ещё с дремучих времён Первого Квадриптиха). 22-10 «Лоза» была не только весьма точной, но и довольно увесистой, так что в горячке боя «мерилом» можно было неслабо заехать супостату промеж глаз, нимало не беспокоясь о сохранности ценного прибора.
Следователь повернул рычажок на рукоятке и «мерило», немного подумав, мигнуло зелёной лампочкой. Стрелка циферблата дёрнулась, немного подумала, резко скакнула в дальний конец шкалы и медленно, словно нехотя, вернулась в вернулась к нулевой отметке.
Эфирная аномалия. Не особо сильная; возможно, просто одна из волшебных полян, на которых любят собираться ночами дриады, а, может, старое дерево набитое дремлющими лесными духами.
А, может, что-то другое. И ты в это «другое» уже влип по самые уши.