Самовар был изрядно потрёпан жизнью: одна ручка болталась на последней заклёпке, труба изрядно закоптилась, а на бронзовых боках виднелись вмятины, будто хозяин самовара случайно уронил его со скалы в пропасть. Сундук тоже носил на себе явственные следы безжалостного времени: кованые железные полосы удерживающие вместе старые потемневшие от времени доски проржавели, а тяжёлый замок – настоящая антикварная редкость – теперь, скорее, лишь символизировал защиту, поскольку петли в которые было продето его воронёное ухо едва держались, готовые отвалиться в любой момент.
Судя по всему, следователь стал свидетелем некоей беседы, которая шла уже довольно давно:
–...вопрос не в том, коллега, – сундук вальяжно качнулся на табурете, – что они в чём-то провинились или же в чём-то плохи. Не бывает однозначно плохих людей, не говоря уже о народностях. Даже среди болотных карликов – а вы знаете как я их не люблю! – встречаются вполне достойные личности. Но я никак не могу понять, откуда в нашем человеке эта уникальная, доминирующая, можно сказать, основополагающая черта, заставляющая его немедленно встать на колени – пусть даже лишь в уме своём – перед любым пузатым британцем во фраке?
Было совершенно непонятно, как именно сундук разговаривает, однако в том, что говорит именно он не было ни малейшего сомнения. К тому же ёрзание на табурете и прочие мелкие движения сундука напоминавшие нервную жестикуляцию были весьма жёстко привязаны к обертонам его речи.
– Позвольте с вами не согласиться, – самовар пыхнул закопчённой трубой, – вы, всё же, сильно утрируете. Например, в националистических кругах...
– Ах, бросьте, – перебил сундук, – националисты Королевства, да и любого другого государства всегда походили на сатанистов в авраамических религиях: отрицая единое божество они, по сути, лишь укрепляют его позицию, только с изнанки, ибо невозможно не поклоняться Дьяволу не признавая бытие его отца-вседержителя. Это просто форма подросткового протеста, причём самого скучного формата: отцы против детей. То же самое и с националистами: лично у меня создаётся впечатление, что они, в первую очередь, хотят самим себе доказать наличие у них некоей родословной, точно они – болонки на выставке или хряки-медалисты. Но нет, сейчас я говорю о вполне себе обычных Гансах, Иванах и Тришках, которые хотят во что бы то ни стало соответствовать неким лекалам того, что обобщённо принято называть «западной культурой».
– А-а-а-а! – Самовар скрипнул крантиком, – Вы имеете в виду, «Большую Европейскую Семью»?
– Да. Почему в наших широтах принято ориентироваться именно на Запад? Почему не на Восток? Вы не находите, что ориентальные культуры во многом куда менее деструктивны?
– Да, – самовар скрипуче захихикал, – но вы, коллега, не зрите в корень. Дело в том, что Восток идеализирует внутренний комфорт, а Запад – иллюзию комфорта вывернутую наизнанку.
– Не понял. – Сундук многозначительно стукнул замком.
– А, это очень просто на самом деле. На востоке главная мысль тамошних философических построений какая: если человеку хорошо, то счастье это – внутри, и от внешних факторов никак не зависит. Помните поэму про короля и дудочника? Этого, как его...
– Кисё.
– А, точно. Несчастный король ехал в своём паланкине, а счастливый дудочник сидел на берегу озера и ел рис из плошки. Король, пребывая в глубочайшей меланхолии, спросил у дудочника, сколько стоит его пища. Узнав, что цена плошки риса – половина медной монеты, он швырнул бедняку горсть золота, видимо, рассчитывая на некие кармические законы, которые автоматически протащат в чужое счастье и его самого. Но дудочник вернул деньги королю, сказав, что от такого количества риса он просто лопнет.
– Ага. И что случилось потом?
– Да как обычно: дудочник оказался инкарнацией одного из Патриархов, а король, ясен пень, обрёл просветление. Тут суть в другом: ориентальные культуры апеллируют к индивидуальному счастью. Если вам хорошо, то вам и в шалаше хорошо. Более того: если вам вот прямо очень хорошо, и вы научились любить жизнь во всех её проявлениях, то это непременно отразиться и на вашем внешнем; ваше счастье начнём хлестать через край и делать счастливыми окружающих. Но главная мысль такая: счастье есть состояние ума, а не кармана.
–...в то время, как Запад?..
– Культура Запада в её подходе к счастью является своего рода полным антагонистом культуры Востока. Её идея заключена в том, что красивая картинка – вот все эти дворцы, золотые финтифлюшки на каретах, рябчики утопленные в вине и запечённые в молодом лососе – каким-то образом может не просто символизировать достаток, но и согнуть ум обладателя материальных ценностей таким образом, что счастье возникнет в нём само собой.
– И что, получается?
– Нет, конечно. Но зато вызывает массу неврозов, психопатических и маниакальных расстройств. Ну сами подумайте: вы вывернулись наизнанку, прошли по трупам, отравили парочку близких друзей, и, наконец, забрались на вожделенную вершину. А там пусто, холодно, ветер носит обрывки каких-то тряпок, а рядом с вами толпа синюшных дёрганных типов с ввалившимися глазами и исколотыми венами машут ручками: добро пожаловать, мол, в клуб... Да вы и сами знаете, о чём я: быстренько пробежитесь по передовицам любых газет за любое число любого года.
– Ох, вы правы, сударь. – Сундук пригорюнился. – Тут мне с вами будет сложно поспорить. Но, быть может, у господина Фигаро есть возражения или замечания?.. Присаживайтесь к столу, уважаемый следователь, не сидите в снегу. В вашем возрасте это не полезно, хотя на самом деле, не полезно ни в каком.
– Кхм... – Фигаро, откашлявшись, неуклюже поднялся на ноги, – кхм... А, простите, с кем имею честь? Вы, вот, моё имя знаете, а сами даже не представились, господа. Моветон-с.
– Но, – в голосе сундука послышались весёлые нотки, – такой видный специалист-фольклорист должен был давно понять, с кем имеет честь. Я понимаю: можно забыть университетскую программу – её составляют идиоты. Но маменькины-то сказки не забываются, это, можно сказать, одна из опор нашей идентичности, как бы мы это не отрицали. Или у вас под рукой просто нет тяжёлой палки?
– А-а-а! – Следователь звонко хлопнул себя по лбу, – ну конечно! Как я сразу не догадался! Белый свет, сундук, колдовская ночь... Вы – кладный морок, господа. Или, если вам не претит подобное обращение, духи-кладники... Узришь в лесу телёнка белого, али сундук в цепях, что уши тебе забалтывать будет – не бойся, а бери в руки палку потяжелее, да лупи наотмашь – то клад и будет... Помню, как же. Но вы, любезный! Почему самовар? Это, признаться, сбило меня с толку.
– Около семидесяти лет назад, – самовар издал скрипучий звук, очевидно, долженствующий означать смешок, – известный в округе колдун Ганс Длинноносый слегка... Переборщил с колдовством, скажем так. Местный люд не особо любит, когда их покойные родственники ни с того ни с сего начинают ночами выкапываться из могил и бродить по лесу, поэтому Ганс решил свалить по-тихому, пока всё не устаканится, а часть денег спрятал в старом самоваре и зарыл на опушке.
– Понял, – Фигаро сочувственно кивнул, – он спрятал клад и не вернулся за ним. Погиб?
– Ну что вы! Ганса долго мотало по миру, пока, наконец, он не осел в Столице. Открыл гадательный салон – к картёжному колдовству Длинноносый был большой мастак – а потом сдал норматив на младшего инквизитора. В матери нашей Оливковой Ветви проработал он почти пятьдесят лет, после чего вышел на пенсию в чине инквизитора второго ранга. Про меня, ну, то есть, про самовар с деньгами, он и думать забыл. Да и денег-то во мне, прямо скажем, негусто: восемьдесят серебряных монет и три золотых империала. Хотя, конечно, по местным меркам – небольшое состояние... Так что, господин следователь, тресните нас палкой, али как?
– Не имею привычки лупить собеседников палкой. – Фигаро фыркнул, уперев руки в бока. – Да и в деньгах, скажу прямо, нужды не испытываю. Хотя, мне, конечно, было бы интересно узнать, что у вас под крышкой, господин сундук. Вы чей клад будете?
– О, – сундук подбоченился, – моя история, так сказать, теряется в глубине веков. Меня в этих краях ещё ушкуйники зарыли. Всё чин по чину: железные цепи, выдолбленный ствол осины, залили смолой, ещё и мелкого демона посадили для охраны. Да только время шло, и как цепи ржавчина разъела, так и спали заклятья. Демон улетел – скучно ему стало, а я, как видите, до сих пор здесь. И клад во мне приличный как ни крути: золотая церковная утварь, два здоровенных рубина и несколько тайных книг, написанных ещё за царя Панька колдунами-отшельниками на берегу Северного моря – настоящий антиквариат... Так что, господин следователь, будете нас того... Палкой?
– Не буду. – Фигаро решительно тряхнул головой. – И не упрашивайте. Безвредных, в общем-то, существ – палкой... Фу. Да и то: ну что я буду с этими сокровищами делать? Переть на закорках в Нижний Тудым? Хотя, книги, оно, конечно... Артур одобрил бы. Но... Нет. К чертям.
Сундук повернулся к самовару, а самовар – к сундуку. Глаз у них не было, но следователь поставил бы последний империал на то, что два кладных духа заговорщицки подмигнули друг другу.