— Идем, — сказал Туан, протягивая мне руку.
Уставившись на его ладонь, я замер на мгновение, не в силах оторвать взгляда. Странная корка, которую Туан называл грязью, стала толще и плотнее. И ноги, и спина моего спутника, стоявшего передо мною, были покрыты такой же коркой. Я осмотрел и себя и обнаружил, что все мое тело тоже покрыто ею. Охваченный страшным предчувствием, я яростно поскреб ее. Но грязь пристала к моей коже, как цемент к камню. Расстроенный, я спросил Туана:
— Вы уверены, что это грязь? Сдается мне, вы что-то от меня скрываете! Умоляю, скажите, что с нами происходит?
Но он ответил мне тем же усталым тоном, что и в прошлый раз:
— Слушай, дружище, ну тебе же не больно? Прекрати переживать! Возможно, это солнце так сильно сушит нам кожу.
Я чувствовал, что он просто пытается меня успокоить. На самом деле он сам совершенно не верил ни слову из того, что говорил. Я не стал спорить. Весь ум был напряжен в попытках побороть новый, неумолимо нарастающий во мне страх.
Туан отвел меня к месту, которое, по его мнению, лучше всего подходило для нашего спуска. Теперь была моя очередь нести бутыль. Под ее тяжестью я в какой-то момент оступился и, пытаясь удержать равновесие, выпустил ее из рук. Она покатилась и вскоре исчезла из нашего поля зрения.
— Не волнуйся, — сказал мне Туан, угадав мое отчаяние, — не представляю, чтобы там, внизу, не оказалось воды. Да и в любом случае лучше уж потерять бутыль, чем тебя!
Тон, которым произнес эти слова Туан, произвел на меня странное впечатление. Как будто ничего больше не имело значения. Была ли это надежда обнаружить жизнь по ту сторону горы, или… Нет, мне не хотелось даже думать об этом!
После долгого и мучительного спуска мы ощутили под ногами каменное плато. Оно было огромным и простиралось довольно далеко в пустоту. Мы легли по-пластунски и ползли до тех пор, пока, наконец, не достигли места, откуда смогли заглянуть в пропасть. Нам стало ясно, насколько она глубока, благодаря свету нескольких горящих костров, освещавших ее дно.
— Вы хоть представляете, что это может значить? — спросил я Туана.
Он не сводил глаз с голубоватого свечения, оживлявшего мертвенно-бледные стены пропасти танцующими тенями.
— Нет, — наконец ответил он, — понятия не имею!
Мы возобновили спуск. Продвигаться было все труднее: каменные стены зажимали нас между собой, снизу поднимался удушающий дым, становилось все жарче. Красный дневной свет быстро угасал. Совсем скоро нашим единственным ориентиром остались только синие огни.
Сквозь струпья, покрывающие большую часть наших тел, теперь сочился густой желтоватый пот, похожий на гной. Но при этом, как ни удивительно, усталость, которая нас до этого одолевала, исчезла без следа. Возможно, это было влияние тех таинственных жилищ, в которых мы побывали.
Я не все помню точно, но одно могу сказать наверняка: мы достигли дна ущелья в почти эйфорическом состоянии. В морщинках на лице Туана, теперь тоже покрытом той же странной коркой, снова заиграла улыбка. Огни находились гораздо дальше друг от друга, чем нам показалось в первый момент, когда мы увидели их сверху.
Они вырывались из-под земли через небольшие воронки, издавая легкие шипящие звуки. Некоторые из них нам удалось без труда обойти.
Нам нужно было перебраться на другую сторону. Чувствуя себя раз в десять сильнее, мы с легкостью принялись штурмовать стену. Здесь камни были крупнее, и мы довольно быстро поднялись наверх. Нам повезло: едва мы преодолели половину пути, как вдруг раздалось ужасающее биение, из-за которого стены пропасти стали сотрясаться. В то же время гигантское пламя поднялось почти до нас, испуская невыносимый жар. Я был очень близок к тому, чтобы забыть о тревогах, как вдруг все вернулось на круги своя. Наступила тихая ночь, в которой не было другого света, кроме неведомых звезд.
Не имея больше возможности двигаться ни вперед, ни назад, мы стали ждать нового дня. Усталость вновь взяла над нами верх, и если бы стена не была слегка наклонена, мы бы наверняка разбились, упав на дно ущелья. Когда нам стало казаться, что ожиданию не будет конца, внизу зажегся первый костер. Сразу за ним последовал второй, затем третий. Через минуту все костры горели. В тот же момент мы вновь обрели те чудесные силы, которые ощущали накануне. Но разглядев лицо Туана, я с ужасом заметил, что покрывавшая его корка грязи изменилась удивительным образом. Поймав взгляд моего спутника, я понял, что и мое лицо претерпело такую же трансформацию. Мы возобновили наше восхождение, не говоря ни слова.
Пока мы поднимались, усталость снова вцепилась в нас своими стальными когтями. Я украдкой наблюдал за Туаном. Лицо его все больше и больше приобретало вид маски, да и я сам чувствовал, как под тяжестью нашего подъема ощущаю скованность собственных движений. Мы выбрались из гигантского ущелья в тот момент, когда солнце уже начинало светить, окрашивая своими лучами небесный свод, на котором умирала ночь. Вершины величественного горного хребта все еще оставались скрытыми в блекнущих тенях. Нас отделяло от него небольшое расстояние, этакая плоская пустынная равнина, на первый взгляд казавшаяся легко преодолимой. Но так было лишь на первый взгляд, потому что едва мы ступили на нее, как тут же осели на колени. Дальнейшее продвижение требовало значительных усилий.
А когда кровавый диск, полностью прогнав ночь, вернулся на свое место, мы обнаружили, что вокруг нас повсюду — красный порошок, тревожно напоминающий свернувшуюся кровь, которая, высохнув, раскрошилась. Раньше мы пришли бы в ужас от подобного. Но сейчас, как ни странно, мы ощутили глубокое безразличие ко всем кошмарным явлениям, творившимся вокруг. Наша усталость опять прошла, и, достигнув самой высокой горы, мы без труда смогли сразу же начать восхождение. Пока мы поднимались, несмотря на столь таинственным образом объявшее нас странное спокойствие, я не мог без отвращения смотреть на лицо Туана, которое буквально превратилось в сгусток грязи.
Глава двенадцатая
Гора состояла из окаменелой илистой породы, похожей на пористые губчатые отложения, которые можно найти на дне моря. Только на ощупь они были не мягкими, как губка, а грубыми и шершавыми, как пемза.
Мы не успели подняться и на сто метров, как вдруг с изумлением увидели большое количество странных статуй, изображавших людей и животных. Все они были словно приклеены к горе. Я удивился самому себе, когда осознал, что испытываю почти братское чувство к этим земляным фигурам. Мне не доводилось ощущать подобного, видя такие же изваяния в пещере или в деревне. Чем выше мы поднимались по чудовищной губчатой поверхности, словно сделанной из острого стекла, тем больше каменных статуй представало перед нами. Все они стояли, прислонившись спинами к склону горы. Одно и то же выражение делало эти клювы, морды и рты невероятно похожими друг на друга; все они застыли в одинаковом выражении ужаса.
Весь день мы неутомимо продолжали восхождение. Мы шли, почти не произнося ни звука. Говорить было мучительно: каждое слово вызывало острую боль. Но, несмотря на это, мы постоянно переглядывались и видели ужас в глазах друг друга. Продвигаясь по жуткой корке у нас под ногами, мы чувствовали, что мало-помалу сами превращаемся в камень, из которого она состояла. Постепенно огромный красный диск стал, наконец, погружаться в землю за далеким горизонтом, где, возможно, царила абсолютная пустота.
Повсюду в этих сумерках нас окружали каменные существа, которые в нисходящей ночной тени постепенно начинали излучать мягкий фиолетовый свет. Пульсирующий ритм пробудился. Когда ночь полностью вошла в свои права, равнина и лес зашевелились в уже знакомом нам бледном сиянии. Тогда до нас донесся ропот, похожий на дыхание молящихся. Устремив взгляды в сторону леса, мы стояли точно так же, как окружавшие нас статуи, прижавшись спиной к каменной горе. Мы были сильно напуганы. Тот, кто никогда не испытывал этого чувства, ничего не знает о холодящем душу страхе. Когда поднялся шепот, почти рокот, мне показалось, что я становлюсь подобен этим каменным изваяниям, столпившимся вокруг нас. С огромными усилиями шевеля несчастными перекошенными губами, я произнес свои мысли вслух. Я очень надеялся, что Туан услышит меня. И он услышал. Я был убежден, что он чувствует то же самое беспокойство, что и я, но он с усмешкой, сделавшей его гримасу еще более омерзительной, попытался обратить мои слова в шутку. Этот невероятно храбрый человек был намерен во что бы то ни стало успокаивать своего спутника до самого конца.
Мы снова погрузились в молчаливое созерцание. Теперь нам был ясно виден лес. Стволы и листья деревьев излучали серебристый свет. Биение, доносившееся из недр горы, становилось все более сильным, а тени вокруг нас — все ярче. Видение казалось сверхъестественным, и я, словно безумец в своем помешательстве, надеялся, что это всего лишь ночной кошмар, который вот-вот рассеется без следа. Рука Туана, покоившаяся на моей руке, лишила меня этой надежды.
— Смот-ри! — сказал он мне.
Его скрюченная каменистыми оковами рука указывала в направление леса, где силуэты деревьев мерцали, словно вырезанные из металла. Резким движением я оторвался от скалистой стены. Мое действие вызвало странный звук. Ощутив своей каменеющей рукой влагу, я пристально посмотрел на место, к которому прислонялся несколько мгновений назад. Из губчатой структуры сочилась темная густая жидкость. Мне стало еще более жутко.
Туан по-прежнему продолжал указывать на лес вытянутым пальцем. Звезды на небесном своде сверкали холодным светом. Гора загорелась. Из пропасти, которую мы пересекли, поднялось голубое пламя.