Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

На сём расследование по делу о таинственном кольце обрывается.

Из воспоминаний Николая Белоголового, относящимся к 1842 году (автор воспоминаний был тогда ребёнком):

«Особенно боялся я декабриста Панова, который… любил потешаться надо мной. Это был небольшого роста плотный блондин, с большими выпуклыми глазами, с румянцем на щеках и с большими светло-русыми усами; за обедом он начинал стрелять в меня шариками хлеба и, должно быть, любуясь моим конфузом, приставал ко мне с вопросами обыкновенно всё в одном и том же роде: „А зачем у тебя мои зубы? когда ты у меня их стащил? давай же мне их тотчас же назад!“ Следующие разы повторялись те же вопросы по поводу носа, глаза; я краснел до ушей, готов был провалиться под стол…»

Да, мы забыли сказать: до ареста у Николая Панова была невеста. Кто она и что с нею сталось – неизвестно.

В Александре Одоевском – конногвардейце, каторжнике, солдате – есть что-то ребячье.

«Я чувствую беспорядок в моих мыслях – иначе не умею истолковать всех моих действий. Я скрылся не знаю зачем; ходил Бог знает где, и наконец сам, по собственному побуждению, возвратился в город и явился к тебе, Государь! Теперь начинаю я опамятоваться и не могу доверить себе: я ли это? Я был в горячке… кровь бросилась в голову, как со мною часто случается; услышал ура, крики толпы и в совершенном беспамятстве присоединился к ней».

Это не нашаливший восьмиклассник кается перед директором школы, это пишет офицер-кавалерист государю императору.

Пишет, конечно, неправду. Но искренне.

С ним от рождения всё не так, как надо.

Князь Рюрикова рода, со связями и совсем не беден (несколько сотен крестьянских душ в Ярославской и Вологодской губерниях), однако в 23 года всего-навсего корнет. Равные по положению сверстники уже давно поручики. Заглянув в формулярный список, обнаруживаем и другие необыкновенные вещи. Начать с того, что канцеляристом в наипервейшую канцелярию империи, в Кабинет его величества, зачислен двенадцатилетним мальчишкой. Едва исполнилось шестнадцать – он уже губернский секретарь, то есть получает сразу чин XII класса, по Табели о рангах равный армейскому поручику. Заметим, что чин этот мог присваиваться лицам, не имеющим прав дворянства. И далее самая интересная запись: «Признан в дворянском достоинстве». Потомок Рюрика и по отцовской линии, и по материнской официально стал дворянином лишь за две недели до своего девятнадцатилетия! Что за странная история? В чём тут дело?

Биографические сведения об Александре Одоевском до его появления в рядах декабристов крайне скудны. Определённо известно, однако, что его мать приходилась его же отцу двоюродной сестрой. Брак в недозволенной степени родства не мог быть официально заключён – вероятно, тайно венчан в нарушение закона[76]. Посему и сын не мог наследовать прав родителей и вместо гвардии был определён на фиктивную службу – не дворянскую и в то же время почти придворную. В 1820 году княгиня скончалась, оставив сыну весьма приличное наследство. Благодаря хлопотам отца Александр был узаконен и зачислен в соответствующий его титулу Конный полк, шеф которого – цесаревич Константин.

Из ответов Александра Одоевского на вопросные пункты Следственного комитета:

«Я воспитывался дома, моею матерью, которая не спускала меня с глаз по самую свою кончину, случившуюся в 1820 году. Её неусыпное попечение о моём воспитании, 18 лет её жизни, совершенно посвящённые на оное, – всё это может подать некоторое понятие о правилах, мне внушённых».

Из «Воспоминаний о Грибоедове» декабриста Дмитрия Завалишина:

«Редко встречаются люди, так легко переходящие от восторженного удивления к самому язвительному порицанию, от дружбы к вражде и обратно, как это случалось с Одоевским».

Маменькин сынок, натура пылкая, импульсивная, противоречивая. Сразу видно – поэт. Впрочем, о его творчестве в юные годы мало что известно – всего несколько десятков стихотворных строк, написанных до декабря 1825 года. Но круг литераторов манит его, и он лёгкой поступью входит в этот круг. Грибоедов именует Одоевского своим питомцем. Александр Бестужев зовёт сотрудничать в «Полярную звезду». Тот же Бестужев и принимает его в начале 1825 года в Северное общество: со стихами можно обождать, а вот свои люди в Конном полку очень нужны заговорщикам.

Но проку от пламенного корнета немного. Им принят в общество корнет Рынкевич, и, кажется, это всё. (Роль оного Рынкевича в дальнейших событиях ничтожна, и ждёт его всего лишь перевод тем же чином на Кавказ, где он и сгинет.)

В декабрьские совещания Одоевский вносит дополнительную порцию энтузиастического сумбура.

Из показаний на следствии барона Владимира Штейнгеля:

«…Все говорили и мало слушали. Князь Одоевский с пылкостью юноши твердил только: „Умрём! Ах, как славно мы умрём!“»

Эти восклицания (если не сочинил их Штейнгель) звучали на сходке у Рылеева 12 декабря. 13 декабря Одоевский назначен в караул в логово врага, в Зимний дворец, где исправно дежурит до утра 14-го, а затем со своей командой отправляется присягать новому императору…

(Не правда ли, странный заговор? Один из его участников идёт с пистолетом на царя, а стреляет в кого попало, другой во главе нескольких сот вооружённых бойцов пробегает мимо того же заговорённого противника, третий дисциплинированно несёт караул в его покоях ночь напролёт, чтобы затем весь день метаться по городу, ища возможности с ним разделаться…)

А 14-го утром корнет, как в омут головой, бухнулся в пучину событий.

Из показаний Александра Одоевского:

«…Пошёл я к Рылееву, который сказал мне дожидаться на площади, доколь придут войска. Я пришёл на площадь, не найдя на оной никого, пошёл домой и у ворот встретил Ренкевича, взял у него сани, поехал чрез Исаакиевский мост в Финляндский полк, дабы узнать, приняли ли присягу, здесь встретил я квартирмейстерского офицера, которого видел у Рылеева и который известил меня, что Гренадерский полк не подымается, и звал меня ехать к оному. Прибыв туда, нашёл некоторых офицеров на галерее, от коих узнал, что полк присягнул… Приехав назад, на Исаакиевскую площадь, нашёл уже толпу Московского полка и некоторых из моих друзей, к коим я пристал. С ними кричал я „ура Константину“. б…с В колонне остался я, доколе оная была расстроена и разогната картечью».

Последний луч света для восставших – прорыв лейб-гренадеров. Но вслед за этим батальон присягнувшего Николаю Павловского полка занял проём Галерной улицы, отрезая путь отступления. Эскадроны конногвардейцев выдвигаются из-за массивного плеча дома Лобанова-Ростовского.

Перед тем как мятежные войска были «разогнаты картечью», имела место странная встреча Александра Одоевского с однополчанами.

Из дневника барона Василия Каульбарса, штаб-ротмистра лейб-гвардии Конного полка:

«Тут мы увидали остальные четыре эскадрона нашего полка, стоявшие неподалёку от нас, спиною к Адмиралтейскому бульвару и лицом к каре. б…с Они были принуждены сделать несколько атакообразных демонстраций, которые, конечно, были неудачны ввиду гололедицы и столь близкого расстояния. При первой попытке они были встречены ружейным залпом, при последующих в них даже не стреляли, напротив, шутливо посмеивались над ними в каре. б…с Из каре выступил один из наших офицеров, князь Одоевский, и обратился к нам со следующими словами: „Конногвардейцы, неужели вы хотите проливать русскую кровь?“ На это мы крикнули: „Ура, Николай!“ – и, послав по его адресу несколько злобных слов, увидели, как он немедленно отретировался обратно».

Брань, коею однополчане осыпали вдохновенного корнета, была лишь предвестием картечи, хлестнувшей по всем. После третьего залпа, когда строй рассыпался, князь Одоевский, согласно его собственным показаниям, из Галерной улицы пробился «чрез переулок на Неву, перешёл чрез лёд на Васильевский остров». Два дня скрывался, переодевшись в штатское. В итоге 16 декабря «прибыл к дяде своему Д. С. Ланскому, который отвел… к Шульгину».

[76] Запись о венчании родителей князя Ивана и княжны Прасковьи Одоевских в Князь-Владимирском храме на Петербургской стороне датирована 10 февраля 1802 года, но имелось ли на этот брак разрешение Синода – неизвестно.