Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

Заметим, Дмитрий Сергеевич Ланской, действительный тайный советник и сенатор, был женат на родной сестре княгини Прасковьи Одоевской, Варваре. После осуждения Александра Одоевского именно к ней перейдут его имения, унаследованные от матери. Так что у Ланских имелись основания поскорее избавиться от племянника, передав его в руки властей. Что касается обер-полицмейстера Шульгина, то он через месяц будет отставлен от должности: по одной версии – за то, что долго служил под началом цесаревича Константина, по другой – за пьянство. А может быть, за обе вины вместе.

Судьба корнета Одоевского на этом заканчивается. И начинается судьба Одоевского-поэта. Поэта слабого, второразрядного, но тем не менее вошедшего в русскую литературу как малая звёздочка между настоящими светилами – Пушкиным и Лермонтовым.

В январе 1827 года из Москвы в свой дальний (и, как оказалось, смертный) путь на восток отправлялась Александра Муравьёва, жена осуждённого на 15-летнюю каторгу Никиты Муравьёва. В её дорожном секретере среди прочих бумаг лежал листок, исписанный беглым почерком, ныне знакомым всякому школьнику: «Во глубине сибирских руд…» Послание Пушкина было передано ею заключённым Читинского острога в феврале. А в марте туда же прибыл осуждённый по IV разряду Александр Одоевский. Неизвестно, когда был написан стихотворный ответ Пушкину и был ли написан рукой Одоевского или записан кем-то с его слов: Александр не любил предавать бумаге плоды своих вдохновений.

Звуки пушкинской лиры дошли до самого сердца читинского каторжника и отразились двухвековым эхом.

Вот ведь удивительно: одна-единственная строчка «Из искры возгорится пламя» сделала Александра Одоевского поэтом на все времена.

Из заключения Следственной комиссии:

«Накануне 14 декабря в бытность у Рылеева на него возложено стараться, сколь возможно, уговаривать солдат отвергать присягу и следовать на площадь, где ожидать дальнейших приказаний».

На Измайловский полк заговорщики надеялись крепко. Поднять его обещался Якубович. Сигнала к выступлению ждали капитан Богданович, подпоручики Андреев, Кожевников, Лаппа… Не дождались. Полк в полном составе присягнул Николаю. Вечером того же дня капитан Иван Богданович был найден дома мёртвым – по общему мнению, покончил с собой. Остальные арестованы.

Из заключения Следственной комиссии:

«…Склонял солдат не принимать присяги и взять с собою патроны. После присяги во всё время находился при полку и более ничего не сделал…»

Из воспоминаний Александра Гангеблова, привлекавшегося к следствию по делу 14 декабря[78]:

«В этом человеке мне нравились безыскусственность, открытость в обращении и логичность во взглядах. Первые мои к нему поездки развлекались отчасти игрою в шахматы, а иногда и музыкой… б…с Он говорил, что в массе человечества меньшинство, которому одному доступно эстетическое чувство, совершенно ничтожно по своей численности; что громадное большинство, можно сказать, всё человечество, в искусствах не может знать толку, стало быть, в них не нуждается».

23 декабря, после ареста Гангеблова, объявил полковому командиру, что принадлежит к тайному обществу, вследствие чего был арестован.

На следствии упоминал об участии с 1819 года в некоем тайном обществе, руководимом итальянцем-учителем Джильи, но что это за общество – неясно. Если учесть, что Лаппе на момент знакомства с загадочным итальянцем не исполнилось и двадцати лет и он ещё не был офицером, можно полагать, что участие в этой затее серьёзного политического значения не имело. В дни, предшествовавшие новой присяге, вёл мятежные разговоры с товарищами по полку – поручиком Гангебловым и подпоручиком Кожевниковым.

Имеющееся в воспоминаниях Гангеблова указание на умопомешательство Лаппы, якобы имевшее место в последние годы его жизни на почве чрезмерной католической религиозности, не находит никаких подтверждений.

Из показаний Александра Фока:

«…За несколько дней до происшествия был в ресторации „Лондон“, где слышал от двух офицеров, полагаю конногвардейских, что присяги принимать не должно и что Сенат её отринет, и об этом говорил капитану Богдановичу, который ничего утвердительного не сказал, но уверял, что оное тоже слышал».

Из следственного заключения:

«Отклонял людей от присяги, а ещё прежде оной говорил разжалованному унтер-офицеру Болтушкину: „Скоро будет перемена, смотри, не выдавай нас!“ Сверх сего, унтер-офицеру Карпову и многим другим сказал, что присягать не должно и чтобы взяли боевые патроны… В продолжение мятежа находился в полку у своего места и более ничего не делал».

Из рапорта командира лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майора Воропанова 1-го от 15 декабря 1825 года петербургскому коменданту генерал-лейтенанту П. Я. Башуцкому:

«Имею честь препроводить к вашему превосходительству… штабс-капитана Репина, бывшего в дружественном сношении с Рылеевым и Бестужевым… подав прошение об увольнении его в отставку и рапортуясь больным с 26 октября сего года, коль скоро услышал о произошедшем беспорядке, тотчас приехал к полку…»

Из показаний штабс-капитана Репина:

«В день 14-го числа, услыша, что на площади есть шум, я пошёл в шинели на оную, чтоб увидать, в чём оный состоит. Придя, нашёл Московского полка карей, кричащий „ура“. Я подошёл к карею и от оного пошёл в свой полк, интересуясь, что в оном делалось. В полку был я минуту, убоясь быть встреченным генералом по причине моей болезни. Возвратился домой, но час спустя по нетерпению пошёл опять на площадь; не мог более подойти к войску, а стоял с народом на бульваре. Когда же начались выстрелы, я отправился к полку, который стоял у моста. В то время подходил я к поручику Розену, который сказал мне отойтить и просил навестить жену его и успокоить на его счёт. Я пришёл к Розену на квартиру и просидел у него до вечера, а потом пошёл спать домой».

Из показаний Александра Бестужева:

«Он дал большую надежду на Финляндский полк, но потом спустил тон. Говорил очень горячо о том, что не надобно упускать времени и что России нужна перемена. В день 14 декабря он приехал к каре, но Пущин сказал, чтобы он без солдат и не являлся, он уехал, обнадеживая, что это будет, и уже я его не видал».

Под следствием Николай Цебриков содержался вначале в Петропавловской крепости, однако по высочайшему повелению «за упорство в признании и за употребление дерзости в выражениях при допросе Комитета» был закован в ручные кандалы и отправлен в Нарвскую крепость, где в оковах содержался три с половиной месяца.

В тайных обществах не состоял. Вину не признал – единственный из офицеров, преданных суду за участие в восстании 14 декабря 1825 года, и это невзирая на длительное содержание в железах. Приговор, вынесенный «по важности вредного примера, поданного им присутствием его в толпе бунтовщиков в виду его полка», свидетельствует о том, что сами судьи не были уверены в степени его виновности. На площади присутствовал, от присяги уклонился, и в показаниях других бунтовщиков имя его упоминается.

Из показаний Николая Цебрикова:

«Я, рапортуясь больным, жил у брата в Гвардейском экипаже, из которого 14-го числа отправился в десять часов утра в полк[82], дабы узнать, что в нём происходит. В полку никого не застал… и, возвратясь в Гвардейский экипаж, меня в оный более не пустили. Взяв тогда извозчика, поехал я чрез Исаакиевский мост к полку и, увидя на площади толпу, я остановился… из любопытства».

«…Увидя колонну Экипажа, подошёл к ней и унимал, чтобы люди не стреляли. Несколько после отошёл прочь…»

[78] Александр Гангеблов суду предан не был; после девятимесячного заключения в Петропавловской крепости переведён тем же чином на Кавказ; участвовал в войнах с Ираном и Турцией; в 1832 году вышел в отставку и более нигде не служил; умер в 1891 году, не дожив две недели до 92 лет.

[82] На Васильевский остров.