Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

Всё-таки счастливые финалы случаются не только в сказках, но и изредка в жизни. Письмо Вильгельма, а паче того ходатайство на высочайшее имя от Юстины Карловны Глинки, урождённой Кюхельбекер, возымели действие. Хотя брак и не был признан законным, но принудительное разлучение супругов фактически отменено: они продолжали жить вместе до смерти Михаила Карловича. Единственный сын Анны Токаревой, рождённый ею до брака и крещённый в православную веру лютеранином Кюхельбекером, умер во младенчестве. Что касается дочерей (Юстины, Юлиании, Александры, Екатерины, Анны, Анастасии), то после смерти Михаила, благодаря хлопотам его сестры Юстины, четыре из них были удочерены дальним родственником, генералом. Две к этому времени уже, вероятно, были замужем. Дальнейшая их судьба прослеживается плохо.

К сказанному добавим: при безусловном внешнем сходстве с братом Вильгельмом (узкое измождённое лицо, плешивый лоб толкачиком, длинноватый нос, сутулость) Михаил по складу личности совершенно иной человек. В нём нет той нескладной чудаковатости, из-за которой так потешались над бедным Кюхлей, а то и принимали его за помешанного. Михаил, морской офицер, прошедший все четыре земных океана, и в тюрьме, и в ссылке оставался деятельным, инициативным человеком. В Чите и Петровском заводе прекрасно трудился в портновской артели – шил одежду для собратьев. На поселении успешно хозяйствовал, устроил школу для баргузинских ребятишек, изучал природу Забайкалья, а после амнистии и восстановления в правах не поехал домой в Европу, а занялся разработкой золотых россыпей. Правда, в этом деле не успел себя проявить: умер в Баргузине в 1859 году.

Об Окулове из «Памятных записок» Петра Бестужева, 1828–1829 годы:

«Старый товарищ мой на море, в шалостях, в горе и радости. Любезный человек! Добр, как нельзя более, честнейших правил, на всё готовый для друга. Чувствительный ко всему обидному его или близких ему гордости. С ним не раскаивался бы я провести всю жизнь, уверенный, что никакое обстоятельство в свете не могло б переменить его участие и расположение. Ум его образован столько, чтобы не краснеть в хорошем обществе. Характер живой, но мнительный – во всём подозревает он неискренность; думает, что его обманывают в дружбе, в приязни, и, может стать, редко ошибается. Простительный его недостаток есть маленькое фанфаронство, которое с его фигурою делается смешным».

В бытность свою в Тобольске Николай Алексеевич дружил с ссыльнопоселенцами и с местной интеллигенцией – в частности, с учителем Тобольской гимназии Петром Ершовым, уже тогда известным как автор «Конька-Горбунка». Поскольку и сам Чижов был не чужд поэтическим вдохновениям, они принялись сочинять на пару и сочинили забавный водевиль «Черепослов», в насмешку над модной тогда медицинской лженаукой френологией. Лет через пятнадцать, уже после смерти Николая Алексеевича, водевиль попался на глаза другому приятелю Ершова, чиновнику Владимиру Жемчужникову, тоже литератору. Итогом всего этого стала пьеса «Черепослов, сиречь Френолог», напечатанная в журнале «Современник» за 1860 год под именем, известным ныне каждому, – Козьмы Пруткова. Таким образом декабрист Чижов посмертно сделался одним из создателей великого Козьмы.

Из показаний Торсона на следствии:

«В начале (как помнится) декабря 1825 года Рылеев спросил, можно ли иметь надёжный фрегат, т. е. положиться на капитана и офицеров, я отвечал: „Не знаю, но если меня сделают начальником, не знаю офицеров, но думаю, что может быть“, и спросил его, для чего это? – „Отправить царствующую фамилию за границы“».

Из ответов Михаила Бестужева на вопросы историка В. И. Семевского:

«…Самый близкий, неизменный друг его (брата Николая. – А. И.-Г.) был Константин Петрович Торсон. Он только годом раньше брата вышел из корпуса. Они всё время пребывания их в корпусе жили в одной комнате, спали бок о бок, служили в одном и том же Кронштадте, помещались на одной квартире и одно или два лета служили вместе на бранвахтском фрегате… поступили почти одновременно в тайное общество, вместе погибли, вместе жили в каземате, в Селенгинске, и, наконец, Торсон и умер на руках брата. Торсон был баярд идеальной честности и практической пользы; это был рыцарь без страха и упрёка на его служебном и частном поприще жизни. Обладая неимоверною силою воли в достижении своих благородных целей, он, вместе с сим, владел огромным запасом терпения при неудачах… Голова его была постоянно занята проектами о разных преобразованиях, исключительно касающихся флота».

По некоторым сведениям, Константин Торсон состоял в незаконном сожительстве с некоей Прасковьей Кондратьевой (или Кондратьевной) и имел с ней детей, но эти данные столь же ненадёжны, как и в случае с Николаем Бестужевым.

Из воспоминаний Жимгит Анаевой, записанных В. Поповым в 1926 году:

«Я, в девушках, года три жила прислугой у Торсон. Семья состояла из Константина Петровича, его матери Шарлотты Карловны и сестры Катерины Петровны. У Торсон жила ещё экономка Прасковья Кондратьевна, приехавшая из России. Ведение домашнего хозяйства лежало на Катерине Петровне. Держали коров, лошадей, овец, свиней, разводили птицу (кур, индеек, уток). Был большой огород, садили картофель, капусту, морковь и пр., устраивали парники, где выращивались крупные дыни и арбузы. За огородом ухаживала сама Катерина Петровна. До Бестужевых и Торсон парников здесь не устраивали. Разводили американский табак и куда-то его отправляли. Константин Петрович занимался сельским хозяйством, хлеба сеяли десятины полторы-две. Была конная мельница. Хлеб молотили для себя».

Гренадеры, конногвардейцы,

измайловцы, кавалергарды…

Безмерно переоценивая свои силы, заговорщики вечером 13 декабря были уверены, что наутро, кроме моряков и московцев, на их стороне выступят в полном составе Измайловский, Гренадерский, Финляндский полки, конногвардейцы, конноартиллеристы, а там, глядишь, семёновцы, егеря, кавалергарды… После полудня, однако, к мятежникам на площади присоединилась лишь часть лейб-гвардии Гренадерского полка. В остальных казармах накал страстей так и не дошёл до точки кипения.

Тем не менее угли бунта тлели во многих частях гвардейского корпуса.

Заговорщики, как уже было сказано, рассчитывали на выступление Гренадерского полка, полагаясь на авторитет полковника Булатова, ранее там служившего и весьма любимого солдатами, а также на отважных питомцев Каховского – поручиков Сутгофа, Панова и подпоручика Андрея Кожевникова. Однако Булатов, как мы знаем, утром 14 декабря в полку не появился. От зачинщиков мятежа вестей не поступало. Ближе к полудню командиры начали приводить роты к присяге. Офицеры-заговорщики не знали, что делать. Подпоручик Кожевников попытался было сорвать присягу, но успел только прокричать что-то вроде: «Ребята! Не присягайте! Обман!» – и тут же был арестован (и так спасся от каторжного приговора). Присяга совершилась. Но едва только начали расходиться, как на сцену явилось новое действующее лицо.

Из показаний Александра Сутгофа на следствии:

«После присяги прибыл корнет князь Одоевской ко мне, который сказал: „Что вы делаете, вы изменяете своему слову, все полки уже на площади“. На сие пошёл я в 1-ю роту и объявил ей, что, видно, нас обманули, ибо все полки на Сенатской площади; на что они отвечали, что они готовы идти, и были в шинелях без ранцев, в фуражках, с ружьями, имея по несколько боевых патронов».

Сутгоф повёл роту в порядке, при оружии и, главное, в шинелях, а не в одних мундирчиках, как привели московцев. Путь неблизкий: Гренадерские казармы далеко за Невой, на Карповке, оттуда бодрой ходьбы до Сенатской почти час. Когда пришли, оказалось, что на площади отнюдь не все полки – соврал Одоевский. Другие роты, по словам того же Сутгофа, подошли «в большом беспорядке», «спустя полчаса или более» после выхода первой роты. Полковник Стюрлер, швейцарец, бежал за своими бойцами, на ломаном русском уговаривая их воротиться. Так и достиг площади. На свою погибель.

Из показаний Сутгофа:

«В сию минуту услышал я выстрел из пистолета и видел Стюрлера, бежавшего назад, поддерживая свой бок, и преследуемый несколькими людьми во фраках, со шпагами и пистолетами, между коими заметил я Каховского…»

Ранение Стюрлера, как мы знаем, оказалось смертельным.

Александр Николаевич Сутгоф стал единственным из осуждённых по I разряду, кому удалось после лишения чинов вновь подняться по служебной лестнице.

В 1859 году наместник Кавказа князь Александр Иванович Барятинский пригласил своего тёзку-декабриста на должность смотрителя зданий кисловодских углекислых вод. Князь страдал подагрой, лечение на водах приносило ему облегчение. Кавказская война заканчивалась, налаживалась мирная жизнь, и новые курорты в горных долинах Грузии и Абхазии привлекали всё большее количество «чающих движения воды». Как раз в это время стала распространяться слава целебных боржомских вод и не менее чудодейственного воздуха долины Боржоми. Туда князь Барятинский вскоре перевёл Сутгофа – также смотрителем вод, а заодно и воинским начальником, управляющим казённым имением, лесничим и смотрителем строящегося дворца. В 1862 году Барятинского сменил в должности наместника великий князь Михаил Николаевич. Под его руководством Сутгоф продолжал службу в Боржоми. И успешно: в 1870 году был произведён в капитаны.

Всё, что происходило в Гренадерском полку после ухода 1-й роты, было бестолково и бурно, как будто бесы вселились в людей и потащили неизвестно куда. Сначала приказали всем разойтись по казармам, но тут же пришла команда выступать в шинелях, с патронами. В это время к Сенатской площади уже стягивались со всех сторон присягнувшие полки, и Гренадерскому тоже полагалось участвовать. Тут-то и настал час поручика Панова.

Из следственного заключения о поручике Панове:

«…Пришёл во 2-ю гренадерскую роту, а из оной в 4-ю, поселил в нижних чинах подозрение к учинённой присяге, говоря, что их обманули, что настоящий царь наш Константин, что весь Гвардейский корпус не присягает Николаю Павловичу, собравшись на Петровской площади, что им будет худо за то, что приняли легковерно присягу, приказывал скорее людям одеваться в шинели и обещал их вести на Петровскую площадь, если они согласны будут за ним следовать. б…с Когда же оба баталиона, состоявшие из 4-х рот второго и двух первого, были построены вместе… взошёл в средину колонны, первый подал знак к возмущению криком „Ура!“ и повёл роты в совершенном расстройстве…»[73].

Из Гренадерских казарм двинулись полтора батальона, человек девятьсот, по направлению к Неве. Чтобы миновать узкий и ветхий плашкоутный Петербургский мост, решились перебегать цепочками по льду. Колонна развалилась, на набережную вышли толпой. Издали Панову показалось, что в ограде Зимнего дворца мелькают мундиры дружественных московцев и измайловцев.

Из показаний Николая Панова:

«Мы прошли наискось к Мраморному дворцу, зашли во дворец Зимний, думая, что тут московцы, но, найдя на дворе сапёров, вернулись назад вдоль бульвара на площадь».

[73] На всякий случай поясним современному читателю: сие не значит, что Панов пребывал в сильном расстройстве от происходящего, а значит, что войска шли не строем, а как попало.