Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

«Из показаний других открывается, что Завалишин, рассуждая о всех вообще в Европе государях и великих князьях российских, хвалился выдумкою Оржицкого построить виселицу и повесить одного к ногам другого. Противу сего Оржицкий объяснил, что… ежели столь сумасбродная мысль могла быть им изложена, то не иначе как в минуту шалости, в шутку… но применения к императорской фамилии Оржицкий не делал».

Николай Греч:

«…Добрый, образованный, любезный человек, занимался с успехом литературой и особенно русской военной историей».

Николай Шениг, сослуживец Корниловича по штабу и Училищу колонновожатых:

«Малороссийское его наречие, странное и добросердечное обращение делало его сначала посмешищем товарищей; но, узнав его короче, все полюбили его искренно. Он был кроткого нрава, доброты необыкновенной, но слабого характера… Хорошо знал русский, немецкий, французский, итальянский и латинский, в короткое время выучился английскому, шведскому и голландскому».

Почему и как оказался замешан в декабристскую историю этот милый, учёный молодой человек, столь успешно продвигавшийся по службе? Многие считали, что случайно, по наивности. Николай Шениг был уверен, что всему виною поездка осенью 1825 года к матери в деревню. Уезжал «ревностный защитник императора и властей», а воротился сеятель смуты. «Проездом заезжал он в Васильков и попался в руки Пестелю, Муравьёвым и прочим бунтовщикам Черниговского полка». Сии искусители «прислали его к северным бунтовщикам с разными поручениями, и он вообразил себя важным агентом в этом великом деле». Ну, Пестель тут ни при чём, его в Василькове не было.

Сам Корнилович в своих показаниях уточняет:

«В Киеве познакомился я с С. И. Муравьёвым-Апостолом… После разговора, продолжавшегося около 2 или 3 часов, убедил он меня сделаться членом Южного патриотического общества».

Однако ж, сколь выдающейся личностью ни был Сергей Муравьёв-Апостол, трудно поверить, что ему за два-три часа удалось верного слугу царя (и не мальчика всё-таки, а штабс-капитана) переделать в заговорщика и потенциального цареубийцу. Значит, всё же зрело семя бунтарское в кроткой душе Корниловича.

Тот же Шениг рассказывает забавную историю. Мол, Корнилович, копаясь в архивах, наткнулся на подлинное дело царевича Алексея Петровича, осуждённого царём-отцом на смерть и замученного в Петропавловской крепости. И так увлёкся сим материалом, что тайком унёс из хранилища, повёз показывать кому-то, ну и, конечно, по дороге потерял. По счастью, некий честный прохожий подобрал драгоценные документы и отнёс их в дом Аракчеева, там они попали в руки Батенькова (о нём – дело № 49), а последний, догадавшись, кто мог похитить их из архива, вернул Корниловичу. История похожа на сказку, но сам факт знакомства добросердечного штабс-капитана с секретным делом об убиенном наследнике престола вряд ли выдуман. Может быть, эта мрачная семейно-политическая драма и заронила в душу Корниловича мятежную искру? Написал же Рылеев тираноборческую думу (запрещённую, кстати, цензурой) «Царевич Алексей».

Николая I не могло не уязвить то обстоятельство, что из рук вон крамольным оказался Кавалергардский полк – особо привилегированный, любезный как императорскому двору, так и его двору, великокняжескому. Верховным уголовным судом осуждены шесть действующих офицеров Кавалергардского полка: ротмистры Ивашев и Чернышёв, поручики Анненков и Крюков, корнеты Свистунов и Муравьёв; правда, из них только двое присутствовали 14 декабря в Петербурге, но всё же… Ещё семь офицеров-кавалергардов – корнеты Арцыбашев, Васильчиков, князь Вяземский, Депрерадович, поручики Горожанский и Свиньин, да и полковник Поливанов туда же! – за причастность к происшествию наказаны внесудебно, содержанием под арестом и переводом в армию[92]. Если прибавить, что в этом же полку когда-то служили такие закоренелые преступники, как Лунин, Вадковский, Артамон Муравьёв, Бестужев-Рюмин, Пестель, то ситуация складывалась вопиющая.

Не мог молодой император не размышлять и о неблагодарности человеческой: вот род Муравьёвых, вознесённый из безвестности его отцом и старшим братом, – генералы, сенаторы, дипломаты, из них иные были допущены к воспитанию августейших особ! А сыновья их? Семеро представителей сего рода среди злостных участников бунтарского движения: их более чем даже Бестужевых!

Вероятно, негодование в отношении кавалергардов слилось в императорском сердце с гневом на Муравьёвых – и родило бурю. Иначе трудно объяснить, за что отправился в каторгу простодушный корнет, маменькин сынок и заика, чья роль в декабрьских событиях ничуть не больше, чем его сослуживцев, отделавшихся переводом в армию.

По его собственным показаниям, подтверждённым через много лет мемуаристами, был принят в тайное общество другом семьи Михаилом Луниным, но когда точно – не мог вспомнить: то ли в 1819 году, то ли в 1820-м. О целях общества тоже ничего определенного не мог сказать. В 1824 году Матвей Муравьёв-Апостол вновь принял его и поручил руководству князя Оболенского. Словом – находился под опекой старших товарищей. Сам принял в общество трёх человек, никак в деле заговора не проявившихся. Незадолго до восстания заходил к Оболенскому и к Рылееву, слышал обсуждения планов, потом говорил на эту тему с товарищами по полку: Анненковым, Арцыбашевым, Горожанским. Ни до чего определённого не договорились. Воскресенье накануне восстания провёл на службе и дома при матери, коей нездоровилось.

14 декабря с утра корнет Муравьёв был в полку; присягнул государю Николаю Павловичу, хотя и не без колебаний – увы, высказанных вслух. На площади среди мятежников не был, а находился по другую сторону, при своей команде, когда полк был выведен против восставших.

Иван Анненков – человек достойный, но среди декабристов не самая заметная персона. Накануне 14 декабря и в день мятежа вел себя примерно так же, как и прочие заговорщики-кавалергарды, – то есть никак. 14 декабря 1825 года он находился на Сенатской площади, вместе с присягнувшим Николаю полком, в строю наблюдая за финалом драмы.

А вот история его женитьбы представляет несомненный интерес.

История эта многократно рассказана в стихах и прозе и языком кино. Тем не менее никак не удержаться от того, чтобы не рассказать её ещё раз.

Только сначала необходимо пояснить, как смотрели на брак в те времена в среде русского дворянства. Целью брака считалось процветание дворянского рода: его продолжение, материальное обеспечение и укрепление на государевой службе. Поэтому женитьба была делом чрезвычайно ответственным, в котором обязанности, а не чувства были на первом плане[97]. Посему порицались мезальянсы: они наносили роду ущерб и материальный, и репутационный, а также ставили в трудное положение детей. Женитьба на недворянке, да ещё бедной, принималась в штыки даже в самой либерально настроенной дворянской среде, что мы видели на примере брака Евгения Оболенского. Но к романтическим связям молодых (и не очень) дворян с представительницами низших сословий, вплоть до постоянного сожительства, если за этим не возникала перспектива брака, тогдашнее общество относилось терпимо и даже благосклонно. При этом подразумевалось, что благородный господин должен материально обеспечивать свою подругу и детей.

И всё-таки истории про Золушку случались. Но у этой истории на сказку о Золушке похоже только начало.

Итак, блистательный кавалергардский поручик двадцати трёх лет, красавец и богач[98] – настоящий принц на белом коне, – отправился из Петербурга по делам службы – покупать лошадей для полка (это называлось «для ремонту»). И вот где-то по пути познакомился с юной прекрасной девицей.

Если сказать правду, она была не совсем юна: старше принца года на два. И не то чтобы невероятно прекрасна: на имеющихся портретах можно увидеть миловидную даму, но не выдающуюся красавицу. Она обладала живым, бодрым и вообще удивительным характером, что будет видно из дальнейшего. Приехала пару лет назад из Франции и трудилась в торговом доме Дюманси кем-то вроде управляющей модной лавкой. Мадемуазель звали Полина Гёбль.

Где и как познакомились Полина Гёбль и Иван Анненков – неизвестно. И когда – тоже. В мемуарах, записанных с её слов дочерью Ольгой, об этом рассказано как-то невнятно. Судя по тому, что первое дитя их, Александра, родилось в апреле 1826 года, знакомство состоялось не позднее начала июля, а вероятнее, в мае–июне 1825 года. Они стали часто видеться и чуть ли не жить вместе, насколько позволяли приличия и служебные обязанности Ивана Анненкова. Блистательный кавалергард настолько увлёкся Полиной, что даже предложил ей венчаться. Но его возлюбленная была благоразумна и понимала, как сей брак будет воспринят обществом. Она поставила условием женитьбы благословение матери, Анны Ивановны Анненковой, зная, что гордая дама никогда такового благословения не даст.

Так обстояли дела к началу декабря 1825 года.

С получением известия о кончине императора Александра I кавалергард должен был возвратиться в полк, в Петербург. В первых числах декабря Полина и Иван простились.

Полина узнала об аресте своего друга в исходе января, будучи на седьмом месяце беременности. А через три месяца после рождения дитяти последовал приговор.

Всё изменилось: карета превратилась в тыкву, а её возлюбленный – из сказочного принца в каторжника.

Стало быть, брак возможен.

Полина приехала в Петербург и, хотя не имела на то никаких прав, добилась встреч с осуждённым… А затем его отправили на каторгу.

Она решилась на невероятную дерзость – писать самому государю императору, причём, в нарушение всех правил, по-французски (русский она так толком и не освоила до самой смерти), и молить его о дозволении следовать за осуждённым. Но самое удивительное, что государь прочёл это письмо и даже прислал денег на дорогу. Оставив дочь на попечение старой барыни Анны Ивановны Анненковой, Полина отправилась в дальний путь. 23 декабря 1827-го выехала из Москвы, 5 марта прибыла в Читу. 4 апреля 1828 года в Михайло-Архангельской церкви Читы прошло венчание. Жених был приведён в кандалах, их сняли для совершения таинства, потом снова надели. Полина Гёбль стала Прасковьей Егоровной Анненковой.

[92] А. С. Горожанский впоследствии по причине острого душевного расстройства был отправлен в Соловецкий монастырь, где содержался в заточении 15 лет, пока не умер.

[97] Это, кстати, важно для понимания мотивов, руководивших жёнами декабристов: отправиться вслед за мужьями на каторгу велело им сознание долга, и сама любовь в значительной мере основывалась на долге.

[98] На момент ареста за ним в Вологодской губернии числилось более 400 крепостных; за его матерью – в разных губерниях несколько тысяч крепостных.