Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

«Молодой человек с умом, с хорошими познаниями, доброй души, правил строгих до педантизма. Никогда не даёт он полную волю сердцу, не предаётся ни радости, ни горести ни удовольствиям, ежели холодный рассудок находит тут что-нибудь предосудительное, противное приличиям, – унижает его солидность. Характер твёрдый, но мрачный и угрюмый».

Из показаний Михаила Бодиско:

«Чрезвычайное несчастие, постигшее меня утром 14 декабря 1825 года, в которое, опасаясь преступить клятву, произнесённую на верность и подданство цесаревичу, впал в большее заблуждение, не присягнув его императорскому величеству Николаю Павловичу, в чём совершенно виноват и не имею никакого оправдания. б…с Вечером того же дня, когда все люди собрались и приехал корпусной командир, с совершенным раскаянием перед Богом произнёс клятву на верность и подданство его императорскому величеству Николаю Павловичу».

Братья Беляевы, как и братья Бодиско, не были членами Северного общества, но состояли в Обществе Гвардейского экипажа. Александр – также в «Ордене восстановления», выдуманном лейтенантом Дмитрием Завалишиным.

По выходе в отставку оба были женаты, имели детей.

Александр служил управляющим имениями в Оренбургской и Саратовской губерниях, Пётр – управляющим пароходного общества «Кавказ и Меркурий».

Из воспоминаний Александра Беляева:

«В нашей тюрьме всегда и все были заняты чем-нибудь полезным…»

«[В тюрьме Петровского завода] происходили также публичные чтения из разных отраслей знания. Здесь читал математику по Франкеру Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, который был преподавателем ещё в муравьёвском училище. Спиридов читал свои записки на историю Средних веков, Оболенский читал философию, Одоевский курс, им составленный, русской словесности с самого начала русской письменности и русскую грамматику его сочинения. Сколько могу припомнить, Никита Михайлович Муравьёв и Репин читали из военных наук».

«Если бы мне теперь предложили вместо этой ссылки какое-нибудь блестящее в то время положение, то я бы предпочёл эту ссылку».

У Фёдора Гавриловича было несколько сестёр. Сестра Ульяна была замужем за Владимиром Андреевичем Глинкой, который хоть и состоял членом Союза благоденствия, но своевременно покинул оный и потому к следствию не привлекался. Став главным начальником Уральских горных заводов, генерал-лейтенант Глинка принял на службу шурина-декабриста. Другая сестра, Вера, вышла замуж за князя Михаила Михайловича Долгорукова. Партия не слишком блистательная, ибо князь не продвинулся в чинах и не был особенно богат. Дочери их воспитывались в Смольном институте. В 1866 году на семнадцатилетнюю смольнянку Катеньку Долгорукову изволил обратить внимание государь император Александр Николаевич. И вскоре племянница декабриста сделалась личным другом императора. А впоследствии и законной его женой, светлейшей княгиней Юрьевской…

Вот уж, действительно, «судьбы скрещенья»!

Василий Дивов, по-видимому, самый молодой из мятежников 14 декабря. Он не участвовал в Северном обществе, но был членом Общества Гвардейского экипажа.

Будучи заключён в Петропавловскую крепость, по собственной инициативе дал развёрнутые показания, в которых указал ряд фактов и назвал имена лиц, дотоле неизвестных следствию.

Из воспоминаний Александра Беляева о том, что последовало за оглашением приговора 12 июля 1826 года:

«…Нас, моряков, повели на берег, посадили в арестантское закрытое судно и ввели в каюту с двумя маленькими окнами с железными решётками, и мы поплыли в Кронштадт… Ещё прежде, нежели нас заключили в эту плавучую тюрьму, к нам на площади подошёл Дивов, бросился нам на шею и со слезами на глазах сказал: „Братья Беляевы, простите ли вы мне, ведь это я погубил вас всех!“»

Существует легенда, что зимой 1841/1842 года за смертельно раненным в стычке с горцами Дивовым ухаживала местная девушка, племянница самого имама Шамиля; Дивов уже шёл на поправку, но внезапно заболел лихорадкой и умер. Через восемь месяцев после его смерти девица родила сына. Младенца, окрещённого Николаем, взял на воспитание и усыновил один из родственников декабриста, тоже Дивов… Красивая, но ничем не подтверждённая легенда.

Согласно показаниям свидетелей, был одним из тех офицеров, которые «не допускали» петербургского митрополита Серафима к «увещеванию баталиона». Каким именно образом не допускали, о том имеется рассказ очевидца.

Из воспоминаний о 14 декабря Аполлинария Бутенева:

«…Архипастырь в полном облачении с другою духовною особою посажены в карету… Карета, быв довезена до угла забора Исаакиевской церкви, остановилась, и Серафим из неё вышел, но, послышав дерзкие насмешки, хохот войска и взбалмошной толпы, пастырь душ отложил миролюбивые намерения; а срамные ругательства, угрозы солдат, в цепи находящихся, побудили 68-летнего старца в страхе укрыться за забор, где он и простоял до получения дозволения возвратиться назад».

Из показаний Михаила Кюхельбекера:

«Баталион не хотел присягать, бросился с криком „Ура!“ в ворота и побежал в расстройстве… Главное побуждение к возмущению было, что кто-то во фраке приехал и, проехав сквозь двор, сказал: „Ребята, император Константин приехал“».

Если это правда, а не попытка отвести вину от своих собратьев-офицеров, то человек во фраке и фуражке, скорее всего, Каховский: он и раньше бывал в Гвардейском экипаже, смущал офицеров. Возможно, тем мятежным утром явился снова агитировать нижних чинов.

На поселении с Михаилом Карловичем случилась отчасти печальная, отчасти счастливая история, озарившая мерцающим светом всю его дальнейшую почти тридцатилетнюю жизнь.

Дело было так.

В Баргузине холостой ссыльный определился на жительство в обывательский дом; хозяйка – немолодая вдова по фамилии Токарева, воспитывала дочь Аннушку. Девушка, дабы не обременять семейство, нанялась в услужение и уехала в другое селение, верстах в пятидесяти. По возвращении же домой выяснилось, что она беременна (такое случается иногда с молодыми девушками). Разгневанная мать готова была проклясть дочь и выгнать из дому, но поселенец, тронутый горем и слезами юной особы, объявил, что возьмёт на себя посильное попечение о ребёнке. По рождении дитяти Михаил Карлович отправился с молодой матерью в церковь, принял участие в крещении и, хоть и лютеранин, был записан в восприемники. Он, одинокий моряк, решился воспитать младенца как собственного сына. Но по прошествии времени оказалось, что отношения его с матерью младенца, с коей пребывал он постоянно под одной крышей, перестали быть только дружескими. Они вновь отправились в церковь, на сей раз с целью вступить в законный брак. По закону крёстные не могут сочетаться браком с родителями своих крестников. Но добрый священник баргузинского Спасо-Преображенского храма то ли по благословению священноначалия, то ли по собственному усмотрению обвенчал их, тем более что невеста вновь пребывала в положении, на сей раз уже от жениха.

Брак, по всей видимости, складывался счастливый, но силы зла никогда не дремлют. Некий мелкий священнослужитель, обиженный тем добрым священником (как утверждают, наказанный за пьянство), написал донос в Иркутское епархиальное управление, откуда дело перешло в Синод. И вот, как гром с неба, пришло синодское постановление: брак Михаила Кюхельбекера и Анны Токаревой (в коем, заметим, было уже рождено двое детей) расторгнуть, а беззаконных супругов разлучить.

К этому времени в Баргузине был переведён на поселение и Вильгельм Кюхельбекер, брат Михаила. Приняв близко к сердцу беду, обрушившуюся на брата, Вильгельм написал проникновенное письмо шефу жандармов генерал-адъютанту Александру Бенкендорфу, одному из своих бывших следователей. Из этого-то письма мы и знаем нюансы данной истории.

А Михаил Кюхельбекер, будучи вызван для объявления ему его участи, написал следующее.

«1837-го марта 5-го дня в присутствии Баргузинского совестного суда судьёю сего суда объявлено мне решение Правительствующего Синода, и потому, если меня разлучают с женою и детьми, то прошу написать меня в солдаты и послать под первую пулю, ибо мне жизнь не в жизнь. Михайла Кюхельбекер».