Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

Мы условились, что о жёнах декабристов подробно рассказывать не будем. Но всё же о баронессе Розен не упомянуть не можем.

Из письма Анны Васильевны Розен мужу; 29 июня 1830 года, Калиново близ Перми (оригинал по-французски):

«Ни слова о разлуке с ребёнком и со всеми моими дорогими. Я их поручила Божьему Промыслу, вот всё, что могу сказать… когда увидела удаляющуюся карету, в которой пребывало всё, что мне дорого, я почувствовала, как земля поколебалась подо мной, и не знаю, какая милость Неба меня поддерживала».

Анна Васильевна – дочь первого директора Царскосельского лицея Василия Фёдоровича Малиновского и Софьи Андреевны, урождённой Самборской. Оба деда священники; дед по матери, протоиерей Андрей Самборский – законоучитель и какое-то время духовник Александра I; бабушка Елизавета Самборская – англичанка, принявшая православие. Анна Васильевна вступила в брак с бароном Андреем Розеном в апреле 1825 года и ко времени ареста мужа пребывала на сносях. Лишь в 1829 году, когда первенец их Евгений подрос, баронесса смогла подать прошение об отъезде к мужу. Как и всем жёнам декабристов, ей пришлось преодолеть сопротивление не только властей, но и близких. К тому же, заметим, брать с собой детей не разрешалось. Оставив четырёхлетнего сына на попечение сестры, Марии Вольховской, Анна Васильевна отправилась в далёкий путь и воссоединилась с мужем в селе Ононский Бор, близ Верхнеудинска, во время перехода каторжников из Читы в Петровский завод в августе 1830 года. С тех пор они не разлучались до самой смерти баронессы в декабре 1883 года. Осьмидесятитрёхлетний барон пережил супругу всего на четыре месяца.

Анна Розен (урождённая Малиновская), ровесница лицеистов первого выпуска, была хорошо знакома с ними: директорская семья Малиновских жила при Лицее. Мария, ее сестра, потом выйдет замуж за лицеиста первого выпуска В. Д. Вольховского. Быть может, и Анне нравился кто-нибудь из этих забавных юнцов. Например, Жанно Пущин – такой положительный, весёлый, красивый. Или его младший брат Михаил, кадет, которого она видела изредка, – и тот не хуже. Но лицейские годы кончились, пути барышень Малиновских и братьев Пущиных разошлись. Бывшая баронесса Розен встретится с государственным преступником Иваном Пущиным на пути к тюрьме Петровского завода. Возможно, повстречавшись, они поведали друг другу об участи своих близких. Вспомнили и Михаила Пущина, который попал в декабрьскую передрягу совершенно безвинно.

Как видим, служба Михаила Ивановича идёт более чем успешно. Осень 1825 года: он ожидает перевода в армию с производством в полковники. Ему всего 25 лет. Смерть Александра I и неожиданный поворот престолонаследного сюжета рождают новые надежды: у будущего государя Николая Павловича, шефа конно-пионеров, он на самом лучшем счету – лучше некуда. Его прочат в гвардии полковники, во флигель-адъютанты.

Из воспоминаний Михаила Пущина:

«Еще прежде кончины императора у Петра Колошина из бюро пропали деньги; жена его Мария Сергеевна настоятельно требовала, чтобы он поехал к гадальщице Киргоф и через нее отыскал вора. По просьбе Колошина я согласился с ним поехать к Киргоф и даже просить её и мне погадать… Когда дошла очередь до меня, она опять развернула на столе свою перетасованную колоду и сказала: „Вы ищете перемены по службе, подавали об этом три бумаги; перемена вам будет, но не та, которую вы ожидаете; странно говорят карты, вы будете солдат. – Потом опять перебрала свои карты и прибавила: – Это не должно вас тревожить, вы солдатом прославитесь; денег же, денег у вас будет столько, что вы будете бросать золотом без счету; конец ваш будет тихий и благополучный“».

Перемена произошла в считаные дни.

Михаил Пущин не знал о существовании тайных обществ: старший брат скрывал от него своё в них участие.

Из воспоминаний Михаила Пущина:

«Во время междуцарствия совсем неожиданно приехал из Москвы брат Иван Иванович… Сейчас по приезде брат стал говорить, что если назначена будет новая присяга, то присягать не следует, что нельзя дозволить так легко обращаться с чужой совестью, особенно необразованного народа. Однажды он мне сказал: побывай у Рылеева, тебе будет яснее нынешнее наше положение. Из любопытства на другой день утром я пошёл к Рылееву…»

Разумеется, от Рылеева командир конно-пионерного эскадрона узнал, что готовится благословенный переворот, что сил для него предостаточно, что «Корнилович с юга, а Якубович с Кавказа привезли известие о самом лучшем настроении войск». Ясное дело, без Якубовича не обошлось: тот «за завтраком и за бутылкою вина» наговорил доверчивому капитану по-ноздрёвски с три короба. И… Словом, 13 декабря Михаил Пущин вновь оказался на квартире Рылеева. В прихожей висело множество шуб, в гостиной – толпа народу, знакомого и незнакомого. Капитан хотел было идти восвояси, но Рылеев «после обычного приветствия сказал: „Господа, это наш; я его с детства знаю, он не выдаст“». Уйти стало неловко. И Михаил Пущин вошёл в комнату, где вокруг заваленного бумагами стола в жарких спорах вырабатывали планы на будущий день Бестужев, Арбузов, Панов, Сутгоф, Кожевников, Коновницын…

14 декабря гвардии капитан Пущин никакого участия в мятежных действиях не принимал; свой эскадрон привёл к присяге Николаю I.

Тем не менее 15 декабря арестован.

За что? Из приговора: «Знал о приготовлении к мятежу, но не донёс». Прав был Рылеев: «Это наш, не выдаст». Зато на него донесли.

В бессонные ночи и наполненные допросными трудами дни, последовавшие за мятежом, государь император Николай Павлович не скрывал своих эмоций. «Какие фамилии!» – восклицал он, бледный, читая всё новые и новые донесения. Действительно: Трубецкой, Оболенский, Орлов, Волконский, Муравьёвы, Одоевский, Розен… Какие фамилии!

Но, быть может, более всего изумился он, узнав, что и молодой граф Пётр Коновницын замешан в злосчастном восстании 14 декабря. Те – князья, бароны, потомки родовитых бояр или отпрыски временщиков – могли считать себя или своих родителей обойдёнными в чинах и почестях. Но этот – сын генерала, обласканного властью, пожалованного графским титулом; баловень судьбы, любимец света, красавец, богач… Ему-то чего было надо?

До 14 декабря 1825 года его ждала блестящая военно-академическая карьера… Пётр Коновницын – один из немногих декабристов, кому впоследствии дана была возможность продвинуться в чине выше прежнего. Казалось, всё плохое позади, впереди возобновление карьеры.

Что же ему было надо? В его ответах во время следствия сказано: «Цель общества сего была истребовать прав и законов государству». Неужто хотел жить по закону?!

Коновницын ничего против власти не сделал, но в обществе состоял, знал и не донёс. Михаил Пущин не состоял, но тоже знал и не донёс. Оржицкий ничего не знал, да и знать, по-видимому, не хотел. Хорошо обеспеченный гуляка, имевший слабость пописывать стишки, он как-то забрёл по своим делам к литератору Рылееву, застал там шумную компанию… Как оказалось, зашёл не вовремя.

Из дела Николая Оржицкого:

«Мичмана Дивов и Беляев 1-й показывают, что лейтенант Завалишин, говоря об истреблении императорской фамилии, присовокупил однажды, что прекрасно выдумал его знакомец Оржицкий: построить виселицу, первым повесить государя, а там к ногам его братьев».

Вопросный пункт Н. Оржицкому:

«Комитет, видя из последнего ответа вашего совершенную готовность говорить истину и что вы нисколько не стараетесь опровергать возможности сказанных Завалишину слов о виселице, – требует от вас чистосердечного положительного показания: когда сообщали вы Завалишину об означенной выдумке вашей, какого содержания был разговор ваш с ним при сем случае, какое и к чему делали вы применение выдумке сей, не было ль ещё кого при том, не сообщали ль о ней ещё кому-нибудь?»

Ответ Оржицкого:

«Если бы из приписываемой мне Завалишиным выдумки помнил бы хотя полслова… Но я не только сам этого не говорил, но и не помню, чтобы слышал про это от кого-нибудь».

Вопросный пункт подпоручику Рылееву:

«Завалишин, спрошенный по сему, отвечал, что однажды вечером у вас, в присутствии многих, Оржицкий рассказывал, что он очень сердит на московских господ, помешавших ему в деле женитьбы, причём сказал, что он всех бы их перевешал, если бы то было в его воле, а чтоб не издерживаться даром, то поставил бы высокую виселицу и повесил бы первого С. С. Апраксина, а к ногам его всех, кто ему мешал…»

Из выписки показаний на Н. Оржицкого: