Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

Пушкина последнее воспоминание ко мне 13 декабря 1826 года: „Мой первый друг“ и пр. – я получил от брата Михайлы в 1843-м году собственной руки Пушкина. Эта ветхая рукопись хранится у меня как святыня. Покойница А. Г. Муравьёва привезла мне в том же году список с этих стихов, но мне хотелось иметь подлинник, и очень рад, что отыскал его».

Николай Греч:

«Иван Иванович Пущин, один из воспитанников Царскосельского лицея, первого блистательного выпуска, благородный, милый, добрый молодой человек, истинный филантроп, покровитель бедных, гонитель неправды. В добродетельных порывах, для благотворения человечеству вступил он на службу, безвозмездно, по выборам, в Уголовную палату, познакомился, на беду свою, с Рылеевым, увлекся его сумасбродством и фанатизмом и сгубил себя. Он выстрадал с лишком тридцать лет в Сибири; был освобождён с прочими, женился и в нынешнем (1859) году умер от болезни в Петербурге. Я не имел случая видеть его по возвращении. Память о его уме, сердце и характере и глубокое сожаление о его несчастии останется навеки в глубине души моей».

Невозможно не изумляться трудолюбию и памятливости государя императора Николая Павловича. С первого дня царствования и до самой смерти он вникал в дела всех участников событий 14 декабря, за судьбой каждого следил, никого не оставлял без внимания. В этом отношении перед ним все равны – и сиятельные князья, и безродные проходимцы, и сенаторы, и канцеляристы, и генералы, и прапорщики. Судьба коллежского секретаря Глебова тому доказательство.

Записка Николая I коменданту Петропавловской крепости:

«Чиновника Глебова посадить под арест, где удобно, он случайно пристал, но содержать строго».

Бедняга Глебов ужасно похож на Евгения из «Медного всадника»: молод, где-то служит, дичится знатных (из фигурантов дела знаком лишь с Кюхельбекером, Каховским да шапочно с Рылеевым) и живёт, возможно, в Коломне… Потомок старинного рода, беднеющего и мельчающего на глазах. И буря застигла его, как Евгения, у Гром-камня, у подножия бронзового Петра.

Вся его вина в том, что давал деньги на вино для солдат. Оставался с мятежным каре, пока не выстроилась конная гвардия. Конечно, шпага тоже.

Он поступил в пансион в 1818 году – значит, латинской и русской словесности учился у Вильгельма Кюхельбекера. Похоже, в бедствиях Михаила Глебова повинен Вильгельм Карлович: это он, учитель подслеповатый, сбил юношу с пути истинного и сделал из него подобного себе неудачника.

Из доклада жандармского полковника Маслова:

«Краснокутский построил себе в Минусинске домик, завёл большой огород, запасся скотом и всем необходимым. Знаком со всеми минусинскими чиновниками, занимается… разведением табачной рассады и вишнёвых деревьев… Получает лучшие огородные семена и снабжает ими жителей…»

Жандармские сведения особенно примечательны, если учесть, что Краснокутский в это время уже полный инвалид и не может передвигаться без посторонней помощи. Его матери было даже разрешено прислать наёмного слугу для ухода за сыном. Правда, это уже в Красноярске, куда Краснокутскому удалось перебраться в 1831 году. Табак и вишню в тех краях до него, насколько известно, никто не выращивал.

Но состояние ссыльного ухудшалось.

Невесёлая история Краснокутского даёт нам повод кое-что пояснить о материальном положении российского дворянства той поры.

В ответах на вопросные пункты от 2 января 1826 года Краснокутский, отвергая возможность злоупотреблений по службе, с негодованием восклицает: «Подлое лихоимство чуждо душе моей, я беден, но честен!»

Не удивительно ли, что довольно большой начальник в генеральском чине, из семьи помещиков средней руки – и вдруг «беден»! Прибедняется? Но вот и в письме сестре из Тобольска, за две недели до смерти, он советует не слишком хлопотать о разрешении выехать на Кавказские воды, потому что негде «взять какие-нибудь три тысячи рублей, необходимые для издержек на мою перевозку в болезненном моём положении». Сестре, чтобы собрать такие деньги, потребовалось бы «заложить последнюю юбку». Семья, в которой двое братьев дослужились до генеральских чинов, едва сводит концы с концами. Как это понимать? Если коротко, это кризис поместно-служилой системы.

У русского дворянства было два источника материального обеспечения: поместные владения и государева служба. Однако жалованье, которое государь платил офицерам и чиновникам, было во все времена «хорошее, но очень маленькое». А поместья, мельчающие из-за наследственных разделов, приносили всё меньше доходов. К тому же войны с Наполеоном сильно расстроили государственные финансы, а нашествие 1812 года обернулось тотальным разорением целых областей. В результате – дороговизна и падение курса ассигнационного (бумажного) рубля. Заметим также, что на дворянах лежало немало обременительных обязанностей: помещики несли ответственность за уплату крестьянских податей; офицеры должны были за свой счёт справлять обмундирование (недешёвое, особенно в гвардии); командиры, начиная с ротных, отвечали за расходование казённых средств; и так далее. Причём положение тех, кто выше чином, было не лучше, чем у нижестоящих: жалованье солиднее, но дорогостоящих обязанностей больше. Редкий полковник, к примеру, обходился без того, чтобы из своего кармана покрывать дыры в полковом бюджете, а при передаче дел или в случае внезапной ревизии далеко не каждый избегал вложения собственных средств во избежание отдачи под суд.

«Жить жалованьем» означало прозябать на грани бедности. Для решения любой существенной житейской задачи (например, женитьбы) необходимо было получить дополнительные средства. Откуда? От поместья (собственного или родительского). Но поместье, как любое аграрное предприятие, зависит от непредсказуемых факторов: урожая, состояния рынка и прочего. В природных условиях России экономически устойчивы только крупные агропредприятия. Поэтому помещикам средней руки, не говоря уже о мелких, приходилось то и дело брать деньги в долг под залог земли – закладывать свои поместья.

Знакомясь с материальным положением декабристов, мы выясняем, что у многих из них поместья заложены, обременены долгами, пребывают в «расстроенном состоянии». И уже в этом поколении не всякому удаётся получить от родителей долю, достаточную для прокормления своей семьи.

Положение русского дворянства становится очень странным: оно – опора престола, всюду служит и отвечает за всё и при этом не сегодня завтра пойдёт по миру. Эта тревожная мысль занозой сидела в умах участников тайных обществ, и можно смело сказать, во многом определила их протестные настроения и беспокойное состояние духа.

Ежели нет помощи от государя, надо брать дело общего спасения в свои руки. От Союза спасения – к стрельбе на Сенатской площади.

Впрочем, были среди декабристов и те, кому разорение не грозило. Например, князь Валерьян Голицын – «всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных».

В списке декабристов Валерьян Голицын оказался из-за фамилии.

14 декабря на площади не был. В подготовке восстания не участвовал. Правда, в тайное общество, по его собственному признанию, был принят «подполковником Поджием в 23 году», но на совещаниях «никогда не был, да и не знал, что они были». Не прочь потолковать про конституцию – но ведь и блаженной памяти государь император Александр Павлович тоже был не прочь. Вполне можно было бы в качестве наказания отправить в деревню под надзор или, в крайнем случае, капитаном в Кавказский корпус.

Но он получил Сибирь.

И всё из-за родства.

Начать с того, что в родовитости Голицыны превосходили всех, даже Трубецких, состояли в родстве-свойстве не только с Романовыми, но и с древней Московской династией. Но это дела прошлые; куда большее значение имели близкие родственные связи князя Валерьяна. Один его дядя, брат матери, Александр Толстой, унаследовавший также фамилию, титул и огромные владения графов Остерманов, – генерал от инфантерии, герой Бородина и Кульма и, между прочим, негласный противник восшествия на престол Николая Павловича. Другой дядя, брат отца – Александр Голицын, один из двух ближайших вельмож Александра I, соперник Аракчеева и скрытый покровитель Рылеева. Он был одним из шести человек (Александр I, великий князь Константин, императрица Мария Фёдоровна, митрополит Филарет, А. А. Аракчеев, А. Н. Голицын), кто был посвящён в престолонаследную тайну: знал о передаче престола Николаю. На него поступали доносы о причастности к декабристскому заговору. Не без умысла включил его Николай I в состав суда над декабристами.

Валерьян Голицын оказался на пересечении силовых линий околопрестольного поля – и сгорел.

Впрочем, не сгорел – обжёгся. От погибели его спасла любовь.

На эту тему сочинила душещипательный рассказ такая Екатерина Ивановна Раевская, родственница нашего князя. Вроде бы мемуары, но в них много путаницы, так что степень достоверности установить затруднительно. Якобы дело было так. В доме княгини Натальи Ивановны, матери князя Валерьяна, воспитывалась юная княжна Dolly, Дарья Ухтомская, красавица и умница. Княгиня брала её с собой на Кавказские воды, и там княжна познакомилась с несчастным Валерьяном. Между ними вспыхнула любовь. Но он – государственный преступник, лишённый дворянства и титула. Княгиня Наталья Ивановна была категорически против: «Не хочу, чтобы мои внуки были Голицыны, и при этом не князья». Влюблённые расстались. Шли годы. К обворожительной Dolly сватались многочисленные женихи, но она никому не давала надежды. Лишь после смерти старой княгини влюблённые смогли соединиться.