Шестьдесят пять лет в театре: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Среди балетоманов и театралов того времени видное место занимал Похвиснев, устраивавший скромные празднества в своей роскошной подмосковной «Константиновне», на которых можно было встретить многих представителей московского театрального мира. Гр. Апраксин, братья Винтуловы, Капканчиков, Яковлев, женившийся впоследствии на танцовщице Дюшен, и граф Баранов — прокурор московского суда, избравший себе в подруги жизни петербургскую балерину М. Н. Муравьеву — были неизменными завсегдатаями балетных представлений.

Вообще в 60-x и 70-х годах Москва живо интересовалась балетом и охотно посещала спектакли; этот интерес стал падать уже гораздо позднее, в 80-х годах.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В былые годы на сцене Большого театра зачастую давались драматические представления силами Малого театра. Эти спектакли происходили в особенности по праздникам и привлекали массу публики. Шли «Детский доктор», «Старый капрал» с Самариным, «Испанский дворянин», всех их не упомнишь.

Часто приходилось мне встречаться еще с одним крупным артистом Малого театра, с талантливым трагиком К. Н. Полтавцевым[41]. На нем одно время держался весь драматический репертуар Малого театра. Прекрасно сложенный, одаренный красивым сильным голосом, он, как никто, умел носить исторические костюмы. Над одной его странностью многие в труппе подтрунивали — для Полтавцева не было большего удовольствия, как пойти поглядеть на балаганы, посмотреть представления Петрушки или потолкаться на ярмарке около раешников. Когда по этому поводу язвили, то он неизменно отвечал, что артисту все нужно видеть, из всего брать что нибудь для себя и, превращая, преподносить зрителю.

Встречался я неоднократно и с П. М. Садовским[42]. Помню его хорошо на сцене. Если он был замечателен в пьесах Островского, то в роли Расплюева в «Свадьбе Кречинского» положительно велик. По моему мнению лучшего Расплюева после старика Прова русская сцена еще не видела. Садовский очень любил балетмейстера М. И. Петипа, и когда тот приезжал из Петербурга, они вместе отправлялись в артистический кружок и садились вдвоем в уголку за столик. Садовский почти ничего не понимал по французски, а Петипа щеголял такими же знаниями русского языка. Но несмотря на этот небольшой недостаток механизма, беседа двух приятелей бывала самая оживленная и длилась до самого утра. Садовский для оживления как природный русак пил водку, а Петипа угощался шампанским. Разговор обычно касался вопросов театрального искусства, или переходил на бесконечный спор о преимуществах драмы и балета. К концу подобных бесед оба артиста удалялись домой не вполне уверенными походками, оставляя на столике целый ассортимент пустых бутылок.

Был я хорошо знаком и с С. В. Шуйским[43]. Этот артист славился по всей Москве как своей игрой, так и уменьем одеваться для сцены. Московские щеголи ходили в театр смотреть Шуйского, чтобы научиться у него носить тот или иной костюм. В то время между прочим пользовался большой известностью в Москве портной Э. Р. Циммерман на Кузнецком мосту. Для многих была загадкой та необыкновенная дружба, которая связывала Шуйского и Циммермана. Мне случайно удалось выяснить, на чем основывалась если не вся, то большая часть этой привязанности. У Циммермана одевалась вся элегантная Москва. Я, любивший быть хорошо одетым, тоже заказывал свои костюмы у этого портного. Как то придя за заказом к Циммерману, я был принужден обождать хозяина, занятого в соседней комнате. За дверью раздавались два голоса — портного и Шуйского. Невольно прислушавшись, я отчетливо различил, как Шуйский совершено серьезно разыгрывал перед Циммерманом свою роль из «Чашки чая» — пьесы, которая на днях должна была итти в Малом театре. Оказалось, что знаменитый артист рассказывал портному все мельчайшие подробности своей игры, а Циммерман в это время придумывал Шуйскому соответствующий покрой костюма. Подобные совещания, полагаю, играли немалую роль в сближении этих двух артистов разного ремесла.

Шумский летом жил постоянно на даче в Кунцове, в великолепной усадьбе К. Т. Солдатенкова. Там же проживал известный художник Маковский и фрейлина Стрекалова. Эта особа, любившая повеселиться, порой устраивала в парке имения вечеринки, на которых можно было встретить всех артистов-дачников и их знакомых. В такие дни вечером затевались танцы с фейерверками и иллюминацией, к которым мне всегда уж приходилось быть причастным.

На даче любил проводить свои досуги и другой известный артист, И. В. Самарин[44]. Его летней резиденцией была людная дачная местность, деревня Иванково, по Петербургскому шоссе. Самаринн жил там несколько лет со своей сестрой. Летом, в жаркую погоду можно было видеть знаменитого артиста в белом чесунчевом костюме и большой шляпе панаме, идущим по полям, засеянным рожью, и декламирующим какую нибудь роль, которую ему предстояло играть зимою. Дачники, знавшие эту особенность Самарина, подчас его подкарауливали и следовали за ним, слушая превосходное чтение артиста, который, ничего не замечая, жестикулировал и помахивал в воздухе тетрадью с ролью.

Из женского персонала труппы Малого театра особенной любовью в Москве пользовалась С. П. Акимова. Это была тучная мужественная женщина, превосходно исполнявшая роли комических старух. Особенно было смешно смотреть толстую старообразную Акимову, у которой на подбородке росло что то в роде бороды, в пьесе «Клин клином вышибай». В ней она изображала сельскую пастушку в условном пасторальном костюме, с игрушечным барашком на привязи сзади, и пела куплеты «Все мы жаждем любви». С ней раз произошел такой случай. В то время существовали казенные экипажи для развозки артистов, и вот однажды пол кареты, в которой ехала Акимова, провалился, и под ее ногами неожиданно оказалась мостовая. Когда карета подъехала к Малому театру, стоило больших трудов извлечь из ее недр грузную артистку.

Подрядчиком этих пресловутых экипажей был некто Волков, бывший богатый человек и большой театрал. Превратностью фортуны он превратился к концу своих дней в содержателя вышеописанных рыдванов и тощих кляч, в них запряженных. Кареты эти привозили артистов в театр, а после спектакля доставляли их домой. Хотя экипажи казны и не отличались великолепием, как видно из приведенного случая с Акимовой, но все же это была затея, не лишенная смысла, если принять во внимание отсутствие в то время трамваев и даже конок. Впоследствии эти кареты были упразднены, и артистам взамен стали отпускать ничтожные суммы на извозчиков; это нововведение заставило многих пожалеть о старых допотопных карстах.

Помню хорошо Л. П. Никулину-Косицкую.[45] Это была несравненная Офелия и Дездемона. Тонкая, глубокая артистка — она отделывала свою роль до мельчавших подробностей. В этом отношении Н. В. Рыкалова[46], превосходно исполнявшая роли княгинь, графинь и знатных дам, хотя и являлась безусловно первоклассной артисткой, но все же отличалась от Косицкой отсутствием детальной проработки создаваемого ею образа.

В то время Н. М. Медведева[47] была еще совсем молодой артисткой. Она была очень близка к артисту Малого театра В. А. Охотину. Охотин был вначале очень слабым актером, не подававшим никаких надежд, но Медведева своим постоянным влиянием и своей с ним работой со временем все же вывела его, как говорится, в люди. Если Охотин впоследствии и занимал какое либо мало-мальски видное место в труппе Малого театра, то этим он обязан был исключительно стараниям и труду Медведевой.

К слову сказать, Н. М. Медведеву мне часто приходилось встречать в маленькой лавченке на Ильинке где то в переулке. Эта лавочка славилась своим гастрономическим товаром — рыба, ветчина, ростбиф, телятина и почки продавались там столь отменные, что за ними ездили специально из разных концов Москвы. Артисты были неизменными посетителями этого скромного магазина и Медведеву, Самарина, Садовских можно было встретить там постоянно. Порой у прилавка начинались какие либо театральные разговоры и длились часами.

С артистами Малого театра приходилось мне проводить время и не в столь съестной обстановке. В левом корпусе (ныне сгоревшем) дома Щепкина, прилегавшем к Александровскому пассажу, находился склад декораций, а на самом верху, в третьем этаже, помещалась небольшая декорационная мастерская. Вот в этой мастерской зачастую собиралась маленькая интимная компания: М. И. Лавров, Н. Я. Рябов, Садовский (дальний родственник знаменитых артистов) и я. Под скромную закуску или даже без таковой мы слушали там стихи Лаврова или сами разыгрывали какую либо пьесу собственного сочинения или неожиданно импровизировали. Общими усилиями из здесь же валявшихся декораций сооружалось подобие сцены, старые табуретки, ящики и кадки служили реквизитом, а мелкая бутафория либо изображалась, либо заменялась подходящими предметами. Не берусь судить о достоинствах этих камерных спектаклей, но нам лично они чрезвычайно нравились и служили незаменимым отдыхом после трудового дня. Заканчивалось подобное времяпрепровождение обыкновенно походом в излюбленный нами трактир «Саратов» у Пречистенских ворот, где мы долго и оживленно вели беседы на исторические темы, при чем нашествие французов в двенадцатом году служило для нас неизменным поводом для самых горячих и, полагаю, самых нелепых дебатов.

Не могу не упомянуть еще об одном занятном персонаже, с которым мне приходилось иметь дело. Служил в Малом театре некто Д. И. Миленский. Он был очень хорош собой, высокого роста, хорошо сложен, но особым талантом не обладал. Его амплуа сводилось главным образом к изображению всевозможных эпизодических личностей демонического характера и лакеев не только в драмах, но и в операх. Сатана, черти и дьяволы выходили у него как живые. Помню прекрасные образы, которые он создавал в ролях Самиэля в опере Вебера «Волшебный Стрелок» и Тени отца в «Гамлете». Как то раз Верстовский приказал сшить Миленскому для исполнения ролей лакеев новый фрак. Когда костюм был готов, вышло новое приказание от директора — явиться к нему на дачу и показать обновку. И вот Миленский отправился пешком к Верстовскому на дачу за Петровский парк. Так как дорога была дальняя, и артист не хотел испортить своих сапог, то он их снял, завернул в бумагу, сунул под мышку и зашагал босиком. На даче управляющего его приняли в людской, накормили на кухне и только после этого разрешили предстать пред ясные очи Верстовского. Этот эпизод может показаться невероятным, но не надо забывать, что в то время многие актеры происходили из крепостных и в обращении с ними не церемонились.

Играли в Большом театре и иностранные драматические артисты. Выступала со своей труппой Ристори, а также Росси, Поссарт, Сальвини и Ольридж. Айра Ольридж, родом негр, выступал с труппой Малого театра как гастролер. Давали все Шекспира, при чем Ольридж играл по английски, ни слова не понимая по русски. Постановщики сцены, артисты и в особенности режиссер Богданов были в невероятном затруднении, не зная, каким образом заставить себя понять — тогда мне пришло на ум предложить свои услуги в качестве переводчика. Когда я подошел к Ольриджу и заговорил с ним по английски, знаменитый трагик обрадовался как дитя. До сих пор вижу перед собой его улыбающееся лицо и блестящие большие белые зубы.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Преемником Львова оказался Неклюдов, но он не долго управлял московскими театрами и уступил свое место Николаю Ивановичу Пельту, служившему ранее, в течение долгих лет, инспектором репертуаров. Это был чрезвычайно корректный и строгий чиновник, очень худой, ходивший в золотых очках, тщательно причесанный и тщательно одетый. В присутствие он являлся всегда очень поздно, так как был занят дома своим туалетом, по несколько часов проводя перед зеркалом и исправляя ту или иную погрешность. Лицо его всегда сохраняло сухое оффициальное выражение, смягчавшееся лишь при виде воспитанницы Карпаковой, к которой он благоволил. Черствый человек — он принес мало пользы театру.

Н. И. Пельт умер в 1872 году. После его смерти судьбы московских театров попали в руки не одному управляющему, а целому триумвирату в составе Л. И. Обера, В. П. Бегичева и Кавелина. О первом из них я уже имел случай говорить, вспоминая свое поступление на службу. В 70-х годах он был уже пожилым человеком, сохранившим в себе все черты старого николаевского бюрократа.

Кавелин занимал в свое время должность управляющего контролем дворцового ведомства. Он был чрезвычайно приятный, неглупый и обходительный человек. Его ровному характеру оставалось только завидовать, а вместе с тем с ним постоянно приключались неприятности, виною чего была его слабохарактерность. Кавелин был всецело под влиянием старшего ревизора театров, Терещенко. Этот Терещенко был крайне неприятною придирчивою личностью, всех притеснявшей и всем создававшей препятствия, прикрываясь именем Кавелина. Он был первопричиною многих происшествий, наделавших в свое время не мало шуму. Вспоминаю один факт особенно скандального характера. В последний день масленицы после вечернего спектакля хор итальянской оперы собрался на сцене, на площадке у дверей директорской ложи, чтобы, дождавшись выхода Кавелина, проститься с ним перед своим отъездом на другой день за границу. Дежурный чиновник вошел в ложу, чтобы доложить и вызвать Кавелина. Как только последний вышел, вдруг неведомо откуда выскочила какая то женщина и со всего размаху закатила ему пощечину. Все страшно смутились, Кавелин круто повернулся и скрылся за дверями ложи, а чиновник догнал и задержал женщину. Она оказалась цветочницей и мастерицей головных уборов при театре, Делядвез. При опросе выяснилось, что она была в конторе, где ее сильно обидел Терещенко, объявив, что делает это по распоряжению Кавелина. Больная и нервная Делядвез решила отомстить своему обидчику и наградила его оплеухой, не подозревая, что никто даже и не докладывал ему об ее деле. Кавелин тогда подавал в отставку, но ее не приняли и уговорили остаться. Упомянутый эпизод лишь наиболее крупный из тех неприятных случаев, которые по милости Терещенко то и дело обрушивались на Кавелина, человека мягкого, деликатного и любезного в обращении со всеми.

Теперь остается сказать несколько слов о В. П. Бегичеве[48], завершавшем этот театральный триумвират. Бегичев был в то время известен всей Москве — литератор, автор многих пьес, шедших и в Москве и в провинции, любитель и знаток театрального искусства, друг писателей, музыкантов и художников — он пленял всех своей обворожительной наружностью и голубыми бархатистыми глазами. В его квартире, а жил он в Благородном собрании, постоянно собиралась куча знаменитостей. Там я встречал и Тургенева, и Даргомыжского, и Серова, и Островского, и Рубинштейна, и Чайковского, и Маркевича, и многих других. Главной приманкой в этом салоне была красавица жена самого хозяина. Он сравнительно незадолго до этого женился на Марии Васильевне Шиловской, известной меценатке, страстно влюбленной в театр вообще и в оперу в частности. Она была тонким знатоком музыки, прекрасно исполняла романсы Глинки, шалила пером и ее остроумную и живую беседу любили многие. Посещать эту просвещенную, чувствующую искусство, чету было сущим удовольствием.

На квартире у Бегичева обыкновенно собирались и первые заседания и совещании по поводу новых постановок. На этих заседаниях обычно присутствовали все лица, возглавляющие самостоятельные отделы монтировочной части. Там рассматривались макеты, которые в то время по своей конструкции были крайне примитивны, даже без красок и без освещения; это уже гораздо позднее стали создавать сложные макеты, раскрашенные, с деталями и приспособленные к сценическому освещению.

В 1873 году, когда задумали ставить в Большом театре сказку Островского «Снегурочку» для бенефиса Живокини, все заседания в присутствии автора собирались у Бегичева.

А. Н. Островский особенно подробно не заявлял своих желаний и детальных указаний по постановке декораций не делал, ограничиваясь приемом макета в том виде, в каком он представлялся художником. Только по поводу сцены таяния Снегурочки, роль которой была поручена Федотовой, было много дебатов, пока не пришли к такому заключению: было решено окружить Снегурочку несколькими рядами очень небольших отверстий в полу сцены, из которых должны были подниматься струйки воды, которые, сгущаясь, должны скрыть фигуру исполнительницы, опускающуюся незаметно в люк под лучом прожектора.

Островский особенно рьяно обсуждал эту сцену, а также делал свои указания относительно костюмов птиц в прологе. Он требовал, чтобы последние были как можно более реальны, и настаивал на их выполнении бутафорским способом, сделавшим костюмы крайне сложными и неудобными.

У Бегичева же обычно проигрывалась музыка новых опер и балетов. Относительно музыки Чайковского, написанной специально для «Снегурочки», А. Н. Островский неоднократно выражал мнение, что музыка эта, несмотря на свою прелесть, к ней не подходит, ибо не выражает сущности его сказки.

В доме у Бегичева бывала часто чета Римских-Корсаковых. Сам И. С. Римский-Корсаков, сын известного в Москве лица и камергер, был очень богат и владел прекрасным домом в Камергерском переулке, в котором потом помещался театр Горевой, затем Корша, а ныне Художественный. Он был завзятый театрал, кумир женщин, жил невероятно широко и вскоре прожил все свое огромное состояние. Когда он умер, будто бы, приняв, как говорили тогда, черезчур сильную дозу комфортатива, его не в чем было хоронить. В. П. Бегичев отдал свой камергерский мундир, в который и одели покойника. Римский-Корсаков был женат на дочери своего управляющего — очень богатого человека. Эта особа отличалась редкой красотой и болезненной эксцентричностью. Она бросила своего мужа и переехала на постоянное жительство в Париж. Там она добилась приема ко двору Наполеона III, где и поражала всех своими туалетами. Оголение и декольте были доведены ею до безобразия. Однажды императрица Евгения, всегда отличавшаяся своей терпимостью, была вынуждена потребовать удаления Корсаковой из дворца в виду непристойности ее туалета. Этот разительный скандал наделал в свое время много шуму.

Говоря о салоне Бегичевых, не могу мимоходом не обмолвиться и о другом московском салоне, в который я также был вхож — это салон Араповых. Мадам Арапова обладала хорошим голосом и очень недурно пела. Поклонница итальянской оперы, она часто устраивала у себя на дому концерты, в которых выступала сама на ряду с певцами профессионалами. Как то раз у Араповых была даже поставлена опера «Риголетто» с итальянскими певцами и с Араповой-Джильдой. Музыкальную часть в этом полу-любительском спектакле организовал дирижер Бевиньяни, а вся обстановка была выполнена мною. Этот спектакль прошел с невероятным успехом перед многочисленным избранным обществом. Сам генерал Арапов занимал одно время пост московского обер-полицмейстера. Это был очень гостеприимный и радушный человек, не лишенный некоторого эксцентризма. Так, например, у него в кабинете стояла очень хорошо сделанная модель пожарной части с каланчею и прочими аттрибутами подобного учреждения. Когда генерал к кому либо особенно благоволил, он брал его под руку, подводил к этой модели и предлагал надавить кнопку, находившуюся у подножия здания. Стоило тронуть пальцем эту кнопку, чтобы моментально появились на каланче знаки, означающие пожар. Эти знаки по араповской терминологии соответствовали тому вину, которое суждено было выпить чествуемому гостю. Генерал громко смеялся, хлопал в ладоши и приказывал лакею принести бутылку соответствующей марки.

Салон Араповых все же значительно разнился от салона Бегичевых как составом посетителей, так и общим художественным интеллектом хозяев.

[41] Полтавцев, Корнелий Николаевич, род. в 1823 г., ум. 29-го декабря 1865 г. На сцене Московского Малого театра находился с 1850 г., с успехом выступая в ролях трагического репертуара.

[42] Садовский, Пров Михайлович, род. 10-го окт. 1818 г., ум. 16-го июля 1872 г., один из талантливейших представителей артистической семьи Садовских, которая и до сих пор в лице заслуженного артиста Прова Михайловича Садовского, внука вышеупомянутого, украшает собою сцену Московского Малого театра. П. М. Садовский-старший был один из талантливейших артистов, поражавший удивительной правдой жизни, которую он умел вкладывать в самые разнообразные роли своего репертуара. Между прочим он был первым Расплюеным в пьесе Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского».

[43] Шумский (Чесноков), Сергей Васильевич, талантливый артист, вынесший на своих плечах самый разнообразный репертуар, создавая при этом в каждой роли высокохудожественный, до мелочей продуманный и до мелочей отделанный тип. Первый Кречинский в пьесе Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского».

[44] Самарин, Иван Васильевич, талантливый артист, отличавшимся чрезвычайно тонкой отделкой своих ролей, лучший Фамусов и Городничий на московской сцене после Щепкина и прекрасный исполнитель ролей высокой комедии и трагедии; многие пьесы Шекспира своим появлением на московской сцене были обязаны Самарину.

[45] Никулина-Косицкая, Любовь Павловна, драматическая артистка огромного темперамента, вкладывавшая в свое исполнение такую силу трагического переживания, что по свидетельству современников заставляла плакать весь зрительный зал. Первая Катерина в «Грозе» Островского.

[46] Рыкалова, Надежда Васильевна, замечательнейшая исполнительница ролей комических старух. Первая Кабаниха в «Грозе» Островского.

[47] Медведева (Гайдукова), Надежда Михайловна, род. 6-го окт. 1832 г., ум. 24-го сент. 1899 г., прослужив на сцене 50 лет.

[48] Бегичев, Владимир Петрович, род. в 1830 г., сконч. 7-го ноября 1891 г. в Петербурге. 30-го сентября 1864 года был назначен инспектором репертуара казенных театров в Москве, в каковой должности пребывал до 1881 года, когда получил пост управляющего театрами. В 1882 г. был неожиданно уволен от службы. Бегичев был недурной драматург и переводчик; его перу принадлежат пьесы: «Школьный учитель», «Бурное утро», «Фофочка», и др, Д. И. Мухин характеризует Бегичева как «прекрасно-воспитанного и образованного человека, глубокого знатока сцены», который «любил и понимал сценическое искусство во всех его видах. Он строго следовал великим традициям Большого театра. Был искренним другом артистов, чистосердечно готовым помогать им в их трудах по силе своей возможности». (Д. H. Мухин, «История Московского балета», стр. 567.)