Шестьдесят пять лет в театре: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В 1861 году я был зачислен на службу в Большой театр в качестве художника-декоратора. Львов, в целях поднятия интереса к декорационному искусству среди публики, нашел возможным заказать несколько декораций профессору Гроппиусу в Берлине и выписал из Парижа большое количество новой бутафории[26]. Львовские шлемы, латы, мечи, короны и различные украшения употребляются в Большом театре и до сего времени.

Его же стараниями был значительно обновлен и гардероб. Техника сцены обязана Львову крупнейшей реформой — при нем в 1863 году масляное ламповое освещение было заменено газовым. Это нововведение дало возможность прибавлять и убавлять, по желанию, свет на сцене и в зрительном зале. Большая ламповая люстра в партере была уничтожена и взамен водворена новая, газовая, выписанная специально из Парижа. Для зажигания этой люстры был сооружен круглый балкон, находившийся в отверстии потолка, над партером. Оттуда этот балкон спускался к люстре вместе с находившимся на нем осветителем, который и зажигал газ.

Для выработки газа для нужд Большого и Малого театров стараниями П. С. Шиловского был выстроен специальный газовый завод, помещавшийся между Малым театром и магазином бывшим Мюр и Мерилиз, на том месте, где впоследствии был сооружен Александровский пассаж.

Заговорив про Шиловского, не могу не остановиться на этой чрезвычайно любопытной семье. Петр Степанович Шиловский был очень интересным человеком. Его кипучему характеру и неутомимой деятельности Москва обязана многим. По его инициативе в столице появилось газовое освещение для всеобщего пользования. Он любил строить. Эту свою страсть он проявил в возведении Петровских линий, Славянского базара и больших домов на Страстной площади против монастыря. Горячо любя театральное искусство, он был постоянным посетителем Большого театра. Впоследствии его женитьба на известной балерине Прасковии Прохоровне Лебедевой, в свое время блиставшей на московской сцене, окончательно закрепила его за Большим театром. Летом П. С. Шиловский жил в своем именин «Никольское», недалеко от станции Крюково, где им был построен громадный дом в романо-славянском стиле.

Большая двухсветная зала этого дома была отделана по эскизу декорации 2-го акта оперы «Громобой». В этом имении происходили летом оживленнейшие празднества. Гостями обыкновенно были московские театралы и артисты. В большом зале, на моментально устроенной сцене, разыгрывались небольшие пьесы, после которых подавался ужин, а затем происходили танцы до самого утра. На этих празднествах неизменно царило самое непринужденное веселье.

Невестка П. С., Мария Васильевна Шиловская, урожденная Вердеревская, была очень талантливой особой. Артистка-любительница, певица с небольшим, но очень приятным голосом, она умела объединять вокруг себя всю музыкально-литературную Москву. Впоследствии она вышла вторично замуж за В. П. Бегичева, о котором мне придется подробнее говорить ниже.

Ее два сына от первого брака были также примечательными людьми. Старший, Константин Степанович Шиловский[27], хорошо писал стихи и рассказы, недурно рисовал, отлично лепил и сочинял цыганские романсы, славившиеся в Москве. Между прочим он вылепил огромную голову для оперы «Руслан и Людмила», которая была приобретена конторою и долго украшала собою сцену Большого театра. В частной жизни это был крайне увлекающийся и безалаберный человек. То он погружался в алхимию, занимался черной магией и изучал быт древнего Египта, а то вдруг переносился в допетровскую Русь, начинал ходить летом в своем имении в боярском костюме и налаживать весь свой дневной обиход под древне-русский стиль. С малых лет увлекаясь театром, он был постоянным участником любительских спектаклей. Это актерство впоследствии послужило ему на пользу. Когда состояние Шиловских рухнуло, Константин Степанович поступил в Малый театр и недурно исполнял поручаемые ему роли.

Его младший брат, Владимир, был человек совсем иного склада. Нелюдимый и скупой по натуре, он вел замкнутую жизнь, коллекционируя драгоценные камни, в особенности увлекаясь бриллиантами. Впоследствии он женился на графине Васильевой и унаследовал ее титул как последний в роде.

Энергичная деятельность Львова, его дотошность и щепетильность в денежных делах пришлись многим не по вкусу. Нашлись люди, которые всячески старались добиться его удаления и писали на него доносы в Петербург. В этих доносах указывалось, что у Львова запущены дела, что существуют большие недочеты по денежной части и т. д. Следствием неустанной работы этих врагов был неожиданный приезд из Петербурга специальной ревизии для обследования театрального дела в Москве. Ревизия долгое время разбирала дела и ничего преступного найти не могла. Был уже назначен день отъезда ревизоров, как вдруг к ним явился чиновник из театральной конторы и объявил, что по приказанию Львова все долги и перерасходы московской конторы были переведены на следующий год и не показаны в отчете текущего. Это мероприятие впоследствии практиковалось очень часто и незаконным не считалось, но в то время, в виду того, что необходимо было найти что либо очерняющее деятельность Львова, оно было поставлено в вину Леониду Федоровичу, и он принужден быть подать в отставку. Люди, любившие Большой театр и желавшие его процветания, очень сожалели об его уходе.

Я был зачислен в штат уже не при верховном директорстве А. М. Гедеонова, а при Сабурове. Сабуров наезжал в Москву немного чаще чем Гедеонов и, кроме того, еще отличался от своего предшественника крайней ограниченностью умственных способностей. Уже один его внешний вид давал возможность сделать безошибочное заключение об его уме.

Он абсолютно не интересовался русской оперой, а занимался почти исключительно делами французской труппы, к которой чувствовал расположение в силу личных интимных соображений.

Вспыльчивый и более чем нелюбезный, он иногда кричал на тех, с кем разговаривал, и при этом отчаянно шепелявил. Его ближайший помощник, инспектор репертуара, П. С. Федоров, также шепелявил, и нам, служащим театра, доставляло неимоверное удовольствие, когда эти два начальника повздорят и, разгорячась, начнут громко разговаривать, обнаруживая все недостатки своей речи. П. С. Федоров хотя и был несколько горяч и грубоват, но артисты его любили и уважали за доброе сердце. Приезжая в Москву, Сабуров привозил с собою своего секретаря, который и вершил все дела вместо своего начальника, занятого более важными личными вопросами. Сабуров был азартнейший карточный игрок. Бывая в Москве, он целые ночи просиживал в английском клубе за картами. После больших проигрышей он являлся в театр и занимал деньги у своих подчиненных, чтобы быть в состоянии продолжать игру. Театральные дела его мало беспокоили и интересовали, поэтому, когда в 1863 году он был заменен графом Борхом, никто не пожалел об ушедшем в отставку директоре.

К 1862 году принадлежит воспоминание о первом серьезном боевом крещении, которое я получил и из коего вышел с честью. В Петербурге задумали ставить оперу Вебера «Волшебный стрелок».

Борх заказал моему отцу всю декорационно-машинную обстановку второго акта этой оперы. Декорация знаменитой «Волчьей долины» с водопадами, привидениями и тому подобными театральными трюками была исполнена в Москве к сроку, и оставалось только перевезти ее в Питер и приладить на Мариинской сцене. Не помню хорошо почему, но отцу моему никак нельзя было в то время отлучиться из Большого театра. Чтобы выйти из создавшегося положения, он решил предложить конторе послать меня. Его план был принят, и я поехал в неизвестный мне город. Перед отъездом отец долго беседовал со мной, дал мне подробные и точные инструкции и добавил, что надеется на меня, что я не посрамлю его имени и себя самого, так как возложенные на меня ответственные поручения являются одновременно и экзаменом. В Петербурге меня, 16-ти-летнего мальчика, встретили с явным недоверием и нескрываемым недружелюбием. Я, разумеется, оробел, смутился и был готов постыдно бежать обратно, но природное самолюбие после непродолжительной борьбы взяло вверх над застенчивостью, и я, очертя голову, бросился в самый водоворот работы. Не знаю благодаря чему, но дело пошло на лад, и в короткий срок я закончил все задание.

Мою работу осмотрел сам директор Борх, остался ею очень доволен, и мое положение сразу определилось — в несколько дней я вырос и превратился из мальчика в работника, с которым приходится считаться…

Много позднее, в 90-х годах, уже при директоре Всеволожском, мне снова пришлось исполнять подобные же задания. Дело касалось заказанной мне в Москве декорации 5-го акта оперы Мейербера «Пророк». Великолепный зал с последующим взрывом и разрушением пришлось аналогичным порядком перевозить и устраивать в Петербурге. Но на этот раз Мариинский театр встретил меня уже совсем иначе. Ни тени насмешки или неудовольствия, — наоборот, отовсюду высказывались предупредительность и заботливость, не смотря на то, что многие свидетели моей работы 62-го года еще были живы и служили в театре.

В это свое первое посещение Петербурга я познакомился и с новым директором графом Борхом. Как я уже говорил, он лично осматривал мою работу и просил принять все меры предосторожности от бенгальского огня, так как в «Волчьей долине» все цветные световые эффекты, за отсутствием электричества, приходилось осуществлять пиротехническим способом. Борх был крайне вежливый и деликатный человек, видной барской наружности. Он жил в собственном доме на набережной Невы, окруженный толпою слуг, как некий вельможа. Первой персоной двора директоров театров был швейцар, которого знал весь театральный мир.

Этот своеобразный сановник казнил и миловал по своему усмотрению. Любимцев из артистов, приехавших по делам к директору, он неизменно предупреждал о настроении начальства и давал всякие советы и наставления, которые охотно и с пользою применялись.

Лица, к коим швейцар не благоволил, или относился индифферентно, лишенные его мудрых наказов, часто терпели фиаско в своих делах, попав к Борху в плохую минуту.

После Борха директора стали жить постоянно на казенной квартире в доме, в котором помещались театральная школа и контора со всеми чиновниками, позади Александрийского театра на Театральной улице.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Со временем поступления моего на службу в качестве декоратора совпал первый приезд в Москву итальянской оперы. Приглашение итальянцев, сыгравших такую огромную роль в развитии русской оперы, было делом рук Л. Ф. Львова. Он выписал из заграницы импрессарио Морелли, привезшего с собой немногочисленную, но сильную труппу.

Я хорошо помню ее состав. В Москву тогда приехали знаменитая Арто, Падилла, Марини, Вольпини, Виолетти, Альбани, Фритци, Сорокта, Нери Баральди, Станио, Грациани, Скальки, Мурска, Ребу, Панкани, Карри, Босси, Трабелли и др. Успех этого предприятия был полный. Театр ломился от публики. На следующий сезон Морелли уже привез более многочисленную труппу, а впоследствии, для усиления исполнения, стал даже хор привозить из Италии. В виду наплыва публики на представления итальянской оперы были устроены абонементы. Этими абонементами ведал специальный чиновник конторы театров М. О. Спиро, на которого были возложены также обязанности переводчика, так как кроме него и высших начальников никто не владел в дирекции иностранными языками. Спиро был полным хозяином абонементов и распоряжался ими точно личной собственностью. Москвичи охотно абонировались и осаждали контору просьбами о билетах.

В первый свой приезд Морелли, в качестве дирижера оркестра, привез с собой мальчика 12–13 лет, почти ребенка, Бимбони. Это был то, что называется вундеркинд. Несмотря на свой юный возраст, Бимбони оказался превосходным капельмейстером: он дирижировал с громадным темпераментом, держал в руках и вел за собою оркестр, который ему удивлялся. Трудности опер «Моисей» и «Семирамида» Россини преодолевались им с невероятной легкостью. В последующие сезоны Морелли привозил с собою в качестве дирижеров Вианези и Дюпона, пока не остановился окончательно на Бевиньяни. Этот отличный музыкант сделался любимцем московской публики, и, пока итальянская опера существовала в Москве, ее оркестром постоянно управлял Бевиньяни.

В один из итальянских оперных сезонов приезжал в Москву знаменитый тенор Тамберлик. Будучи уже на закате своей славы, этот певец не только не имел успеха, но потерпел полную неудачу. Во время его пения публика в театре смеялась, и мне вчуже было больно за великого артиста, принужденного выносить подобный позор. Раньше, в расцвете своего голоса, он никогда не бывал в Москве, так что ему в его выступлении не смогли помочь воспоминания былого. Представлением «Трубадура», где он исполнял партию Манрико, и кончились выступления Тамберлика в Москве. Публика едва дала ему окончить оперу.

Большим минусом этого певца была особая манера пения, к которой надо было привыкнуть. Он был не единственным итальянцем, провалившимся в Москве. Эта участь почему то всегда выпадала на долю теноров.

Припоминаю еще два неуспеха в Москве, но на этот раз оба незаслуженные.

Однажды приехал из Италии певец Гайяре. Он блестяще провел свою партию в «Африканке» и в «Отелло», но московская публика его не оценила. Впечатлительный артист был крайне огорчен своим провалом и пожаловался на это мне. Я был искренним поклонником его таланта, а поэтому чистосердечно ободрил его, говоря, что по моему глубокому убеждению у него все данные стать мировой знаменитостью и что, когда он снова через несколько лет появится в Москве, то будет оценен в полной мере. На это он сокрушенно покачал головой и сказал:

— Нет, в Москву я больше никогда не приеду.

Мое предсказание сбылось блестящим образом. Через несколько лет в Милане, в галлерее Виктора-Эммануила, я случайно столкнулся с Гайяре. Его имя тогда уже гремело по всей Европе. Мы дружески обнялись, и я напомнил ему свое пророчество. Он улыбнулся и рассказал мне о своих успехах в Лондоне и Мадриде. Это был чрезвычайно приятный человек, очень добрый; когда он в расцвете своей славы внезапно скончался от злокачественной болезни горла, весь Мадрид оплакивал его кончину. Ему были устроены пышные национальные похороны и воздвигнут великолепный памятник.

[26] 29-го августа 1862 года Л. Ф. Львовым было приобретено в Париже через Ф. К. Вальц у фирмы Гранжэ 61 предмет бутафории для Большого театра. (Архив Г. М. Ак. Б. театра. 1855 год. Дело № 8.)

[27] Шиловский, Константин Степанович, род. 18-го ноября 1848 г., сконч. 22-го мая 1893 г. в Москве. Скульптор, поэт, композитор и артист. Дебютировал в театре Корша в 1886 г. и прослужил в нем до 1888 г., когда перешел в Малый театр, в труппе которого и находился до 1893 г.