Шестьдесят пять лет в театре: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Между прочим в стенах Нового театра у меня произошел небольшой инцидент с В. Погожевым, правою рукою директора Всеволожского. Когда ставили пьесу «Вий», переделанную Шабельской из повести Гоголя, то декорации и машины были заказаны мне. В сцене в церкви декорации были мною росписаны изображениями сюжетов из священного писания соответственно зданию, в котором протекало действие. На одну из генеральных репетиций приехал Погожев, увидел мои художества и пришел в ужас. В те времена было строжайше запрещено воспроизводить на сцене сюжеты религиозного содержания, и мною было получено категорическое приказание немедленно замазать все это «вольномыслие». Просьбы Шабельской и мои доводы не имели никакого успеха, Погожев не согласился пойти на уступки, и пришлось наскоро прокрыть все холсты коричневой, однотонной краской, сделавшей всю декорацию грязной и скучной.

Среди более мелких деятелей театральной конторы эпохи Всеволожского было также не мало любопытных фигур. Моим непосредственным начальником, заведующим монтировочной частью, в то время был известный писатель Чаев, который, кроме любви к литературе, питал еще побочную страсть к игре на скрипке. С каким бы важным делом вы ни являлись к заведующему монтировочной частью, он, неизменно, сводил все разговоры к игре на любимом инструменте. Приходилось нередко терпеливо выслушивать в течение доброго получаса всевозможные тонкости скрипичной игры в то время, как в театре ждала какая нибудь неотложная срочная работа.

Заведующим освещением, т. е. другими словами одним из моих ближайших сослуживцев, был князь Григорий Волконский. Этот человек питал другую страсть — он был завзятый фотограф. Не только новые постановки, но и возобновления Волконский обязательно фотографировал, долго оперируя в зрительном зале магнием, аппаратами и прочими съемочными принадлежностями. Хотя все таки, надо отдать справедливость Волконскому, что его фотографические опыты приносили большую пользу театру, чем игра на скрипке Чаева, — те небольшие представления о старых постановках 80-х и 90-х годов, которые дошли до нас, обязаны своим возникновением исключительно труду этого фотографа-любителя.

В синклите конторских чиновников немаловажную роль, как я уже указывал, постоянно играли чиновники особых поручений. Долгое время этот пост занимал некто Германович. Он пользовался неограниченным доверием и любовью Бегичева, но сам не представлял собою ничего выдающегося. Сфера его деятельности была самая обширная и неопределенная. Помню, раз, например, ко мне явился Германович с предложением посадить несколько тополей во дворе театральной школы, чтобы устроить там нечто в роде садика для прогулок воспитанниц летом. Я, конечно, охотно согласился принять участие в этом добром деле, и следствием этого разговора было появление того жалкого подобия сада, который красуется на Софийке до сего времени.

Одно время чиновником особых поручений был богатый помещик И. Д. Хрущев — все его артистические заслуги заключались в том, что он был зятем Николая Рубинштейна, который был женат на его сестре. Хрущев по натуре был настоящий старый барин и чувствовал себя в роли чиновника особых поручений совершенно не на месте. К чести его будь сказано, что он не долго обременял казну своим присутствием и вскоре после назначения подал в отставку.

Обычная повседневность театральной жизни при Всеволожском была отмечена новым распоряжением свыше о запрещении снова спектаклей во время великого поста. Я забыл упомянуть, что это запрещение было отменено при Александре II усилиями целого ряда лиц, старавшихся поднять доходность казенных театров. Одним из главных деятелей среди них был главный контролер театров Безродный. Само собою разумеется, что когда вышло разрешение играть великим постом, то многие святоши пришли в ужас от подобного святотатства и пророчили всевозможные бедствия, долженствующие неминуемо последовать после подобного отступления от веры православной. Надо же было случиться, что на одном из первых представлений после вышедшего разрешения, когда шла опера «Фенелла», Безродный, сидевший в первом ряду кресел партера, неожиданно умер от апоплексического удара, — как раз в то время, когда на сцене происходили танцы первого акта. Это происшествие со злорадством передавалось из уст в уста московскими святошами, увидевшими в нем перст божий и заслуженную кару грешнику. Некоторые думали даже, что после подобного происшествия спектакли постом будут прекращены, но все обошлось благополучно.

Столь же благополучно обошлось и другое событие, грозившее в начале огромными бедствиями для Большого театра. Однажды вечером, в 1884 году, вдруг запылало огнем огромное здание универсального магазина Мюр и Мерилиз, стоявшее напротив театра на Петровке. В это время в театре шел спектакль — балет «Наяда и рыбак». Пожар все усиливался и делался час от часу грознее. Из окон женских уборных было отлично видно, как бушевал огонь внутри горящего здания и как огромные языки пламени, раздуваемые ветром, вместе с искрами перелетали через улицу и лизали стены и оконные рамы театра. Всюду на крыше были расставлены пожарные, которые поминутно обливали водой стену театра, выходившую на Петровку. Зрительный зал был почти пуст — большинство публики покинуло спектакль при первом известии о пожаре, — но на сцене царил абсолютный порядок и наружное спокойствие. Все шло своим чередом, хотя все знали, что пожарное управление предупредило, что Большой театр может загореться каждую минуту. Когда спектакль окончился, то немногие из служащих покинули театр, пока не уверились в том, что всякая опасность миновала. К утру пожар был затушен. Большой театр вышел из него почти нетронутым — закоптели лишь наружные стены, — но зато от здания Мюр и Мерилиза остались лишь четыре обгорелых стены.

Через полтора года после этого пожара я праздновал свой 25-ти-летний юбилей служения в Большом театре. В организации моего празднества мне много помогли А. Н. Островский и А. А. Майков. В этот вечер давалась в сотый раз опера Рубинштейна «Демон», при чем сам автор согласился по моей просьбе вести оркестр. Мне, тогда еще молодому человеку, страшно хотелось чем либо выделить этот спектакль из обычной повседневности Большого театра, поэтому я обратился в дирекцию с просьбой разрешить мне усилить в этот день освещение зрительного зела. Моя просьба была уважена, и я зажег свечи во всех бра лож и ярусов, что делалось лишь в высоко-торжественные дни в присутствии высочайших особ. Театр был полон и спектакль прошел с невероятным подъемом. После него был торжественный ужин для артистов в ресторане «Эрмитажа». Этот финальный аккорд моего юбилея, хотя и не отличался помпезностью, но зато носил совершенно особенный задушевный характер, надолго запечатлевшийся в памяти присутствовавших. Между прочим, художник-архитектор Ф. О. Шехтель, с которым мне приходилось неоднократно работать, специально для этого ужина нарисовал особое красивое меню и тем очень меня растрогал.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

С течением времени спектакли Малого театра стали даваться в стенах Большого все реже и реже, но зато появился Новый театр. Состав участников также совершенно изменился — старый кадр сошел со сцены и уступил свое место новому. Появились Г. Н. Федотова, Н. А. Никулина, М. Н. Ермолова, А. П. Ленский и многие другие. Репертуар значительно обновился. С громадным успехом ставились пьесы Островского — «Снегурочка», «Гроза», «Воевода», а также «Гамлет» — Шекспира с А. П. Ленским, и «Орлеанская Дева» — Шиллера с М. Н. Ермоловой. Эти спектакли делали огромные сборы и блистали великолепием обстановки. Из постановок последнего времени особенно интересен был Шекспиров «Сон в летнюю ночь», где А. А. Яблочкина летала на полете на громадной высоте.

Постановку «Снегурочки» в Большом театре нельзя было назвать удачной. Она вышла довольно бедна и проста и совершенно не была оценена публикой. Когда впоследствии поставили «Снегурочку», оперу Римского-Корсакова, то она получилась много интереснее и фантастичнее. Первой Снегурочкой была молодая Г. Н. Федотова, тогда еще Позднякова.

Федотова часто бывала в Большом театре не только по службе, но и по делам личного характера. В духовом оркестре сцены служил музыкант Цуканов (сестра его танцовала в балете и отличалась неимоверной толщиной), с которым была очень дружна Гликерия Николаевна. Часто можно было видеть за какой нибудь кулисой мужественную и даже отчасти неуклюжую фигуру оркестранта и рядом с ним хрупкую, женственную, изящную фигурку молодой драматической премьерши.

Н. А. Никулина в молодости отличалась своеобразной цыганской красотой, нравившейся многим. У нее была масса поклонников. Особенно хороша была Никулина в роли Варвары в «Грозе» Островского. Ее жгучая красота и пылкий темперамент как нельзя больше подходили к исполняемой роли. Для ее бенефиса в 1882 году было решено поставить пьесу Л. Н. Толстого «Власть Тьмы», сюжет которой был взят из одного уголовного дела и сообщен Льву Николаевичу покойным Н. В. Давыдовым[52]. Толстому в свое время понравилась эта тема и он в короткий срок написал свое великое произведение, наделавшее столько шуму и имевшее такой огромный успех и в России и за границей. Декорационная часть этого спектакля была поручена мне. Дирекция московских театров, употреблявшая все усилия, чтобы эта постановка была по возможности безукоризненной нашла нужным командировать в Ясную Поляну с согласия Толстого С. А. Черневского как режиссера-постановщика и меня как художника-декоратора. Наши задачи сводились к ближайшему ознакомлению с местом действия пьесы и с желаниями автора. Лев Николаевич и вся его семья встретили нас чрезвычайно приветливо, и мы воочию смогли убедиться в действительно опрощенной жизни, которую вел Толстой. Мы довольно долго беседовали с Львом Николаевичем в его кабинете о постановке, я показывал ему привезенные эскизы и макеты, очень ему понравившиеся. После делового разговора Толстой пошел на обычную свою прогулку по лесу и по хозяйству. К обеду вся семья собралась к общему столу. Обед был самый простой, без всяких усложнений, прямо таки аскетический, но общество держало себя непринужденно и весело. Я помню, как одна из дочерей Льва Николаевича перекинула кому то через весь стол котлетку из каши, при чем это никого не удивило, и все даже очень смеялись. За столом зашел разговор о том, кто будет исполнять роль девочки Анюты. Когда С. А. Черневский сообщил, что эта роль поручена артистке Щепкиной, то одна из дочерей Льва Николаевича, не зная, что Щепкина — жена Черневского, с гримасой заявила, что она ее знает и находит водевильной и слабой артисткой, не подходящей для этой роли. Многие из присутствовавших, знавшие о родственных узах режиссера, почувствовали себя очень неловко, а Черневский сконфузился и покраснел. Спать мы легли, как и все, очень рано, в библиотечной комнате. На другой день нас отвезли на станцию на яснополянских лошадях.

М. Н. Ермолову я помню еще воспитанницей театральной школы. Никто в то время не мог бы подумать, что в этой скромненькой девочке, исполнявшей в балетах роли амуров и эльфов, таится знаменитая трагическая актриса — краса и гордость русской сцены. Летом Ермоловы жили на даче в деревне Владыкино. Отец Марии Николаевны был прекрасным суфлером и служил в Малом театре, а ее два дяди занимались танцами. Один из них был артистом балета Большого театра и хорошо танцовал характерные танцы, в особенности мазурку, а другой состоял учителем танцев во многих казенных учреждениях Москвы. Мария Николаевна тогда была еще совсем молоденькой, но спектакли с ее участием уже всегда делали полные сборы. Ее заслуженный успех принимал порою совершенно ошеломляющие формы — толпа почитателей ее таланта дожидалась выхода молодой артистки из театра после спектакля, устраивала ей шумные овации на улице и гурьбой провожала до квартиры. Среди ее поклонников выделялись присяжные поверенные Н. И. Шубинский — впоследствии муж артистки — и Ф. Н. Плевако. Также не малую долю преклонения перед ее талантом высказывал М. В. Лентовский, когда он служил артистом в Малом театре. Мария Николаевна всегда благосклонно относилась к его восторгам — очевидно эти два артиста находили общую почву для разговоров, так как оба были то, что называлось тогда «свободомыслящими».

Был я очень дружен с покойным артистом и режиссером Малого театра А. П. Ленским. Ленский часто заходил в Большой театр проведать друзей и посмотреть, что делается на сцене. Помню, как то раз он зашел вместе с М. П. Садовским во время представления балета «Фауст». Увидав за кулисами артистов балета, дожидавшихся своего выхода в «Вальпургиевой ночи», Ленский и Садовский решили выступить вместе с ними. Упросив костюмера дать им соответствующие костюмы и наскоро переодевшись, оба артиста приняли участие в общем галопе ведьм и чертей. Эта удавшаяся школьная шалость привела их в восторг и развеселила их на долгое время. Находясь в очень близких отношениях с А. П. Ленским, я не раз уговаривал его съездить со мной за границу посмотреть свет и игру иностранных артистов. Ленский, большой домосед по натуре, никак не мог на это решиться, несмотря на все уговоры своих ближайших друзей. Наконец совершенно постороннее обстоятельство заставило его загореться желанием уехать из России. Надо сказать, что в то время Ленский, еще холостой, сильно увлекался московской красавицей В. Фирсановой. Особа эта незадолго до описываемого случая уехала на продолжительное время в Париж. Надежда повидаться с нею и была причиной того, что в один прекрасный день мы очутились вместе с ним в купэ вагона на пути к столице мира. Приехав в Париж, я немедленно взял на себя обязанность просвещать своего друга и, пользуясь тем, что день был погожий, повел его погулять в Булонский лес. А. П. Ленский, щегольски одетый, с дорогой тросточкой в руке, с любопытством наблюдал кипевшую вокруг незнакомую ему жизнь. Но тут и началось наше несчастье — мы встретили какого то знакомого москвича, который в разговоре случайно сообщил, что Фирсанова накануне покинула Париж для возвращения по каким то обстоятельствам в Россию. Ленский при этом известии побледнел и стал вне себя от постигшей его неудачи. В порыве отчаяния он со всего маха швырнул свою дорогую тросточку куда то в кусты, где она так и осталась. Никакие призывы к благоразумию с моей стороны не имели на него никакого влияния. Вечером того же дня, желая хоть чем нибудь отвлечь своего спутника от мрачных мыслей, я повел его в театр французской комедии смотреть знаменитого Бертона. Шла какая то новая пьеса, и актеры играли превосходно, но Ленский не обращал на сцену ни малейшего внимания. Заметив оригинальный прием в игре Бертона, когда этот последний, ведя любовную сцену, стал за спинкой стула, на котором сидела героиня лицом к публике, и нашептывал ей монолог на ухо (наши русские актеры в то время считали обязательным в подобных случаях стоять лицом к партнеру), я попытался обратить на это внимание Ленского. Александр Павлович раздраженно фыркнул и бросил мне почти громко:

— Да ну их к чорту, всех этих французских актеров вместе с их театром!

Ленского тянуло назад в Москву и прелести Парижа не смогли его удержать — через несколько дней он выехал обратно в Россию.

Порой наши поездки с Ленским были и более удачными и не в столь отдаленные места. Мы иногда, захватив с собой брата А. П., О. П. Ленского, ездили в Петровский парк в ресторан «Стрельну». Там в зимнем саду под пальмами мы импровизировали сцены из индийской жизни, изображая Будду, Шиву и Вишну. Салфетки и скатерти служили нам костюмами и часто при помощи бананового ликера и джинжера нам удавалось погружаться в нирвану и видеть между кадок с тропическими деревьями львов, тигров и прочих диких зверей.

Одним из ближайших друзей А. П. Ленского был М. П. Садовский, сын знаменитого Садовского, о котором я уже имел случай упоминать. Михаил Провыч был сам очень хорошим артистом и кроме того образованным человеком. Начитанный, с широким кругом интересов, он отлично писал остроумные стихи, сочинял ядовитые эпиграммы и недурно переводил с иностранных языков пьесы драматического репертуара. Впоследствии он женился на О. О. Лазаревой, талантливой комической артистке, перешедшей со временем в труппу Малого театра и долго служившей украшением казенной драматической сцены. Вместе с талантом отца Михаил Провыч унаследовал и его любовь к вину. Почти ежедневно можно было встретить Садовского в ресторане Эрмитаж, где он неизменно сидел за одним и тем же столиком, читая иностранные газеты и журналы и потягивая из бокала виски с содовой водой. На обычные приветствия «как живете» он обыкновенно отвечал: «да вот, оправдываю свою фамилию» и тут же пояснял недоумевающему знакомому: «Ведь филологически моя фамилия слагается из двух слов, „сода — виски“, так вот я и пью соду и виски». Нечего и говорить, как фантастична была такая «филология!» Когда Михаил Провыч умер, то служащие и администрация ресторана Эрмитаж, чрезвычайно любившие артиста, решили увековечить его память и прибили к столику, за которым обыкновенно сидел Садовский, бронзовую дощечку с его именем.

Одновременно с упомянутыми артистами на сцене Малого театра выступали и другие талантливые люди, среди которых одно из первых мест принадлежит М. А. Решимову, блестяще исполнявшему роли любовников и фатов. Помимо Решимова заслуженной любовью Москвы пользовался еще В. А. Макшеев, прекрасно игравший городничего в «Ревизоре». Макшеев первоначально готовился к военной карьере и служил офицером в артиллерии, но любительские спектакли в частных домах и в артистическом кружке постепенно втянули его в театральную жизнь, и он, не задумываясь, променял военную службу на театральные подмостки, где и нашел свое истинное призвание. Вероятно эта специальная подготовка способствовала тому неподражаемому умению, с которым Макшеев постоянно изображал типы военных.

Режиссером Малого театра был А. М. Кондратьев. Он окончил Петербургскую театральную школу и оттуда был переведен в Москву в качестве балетного артиста. Уже много лет спустя он перешел в драму и сделался режиссером. Это был человек старого закала и старых режиссерских понятий, усвоивший все тонкости своей специальности на практике. Обладая громадным знакомством среди писателей и артистов, он являлся незаменимым собеседником в любой компании. Трудно передать ту артистичность, с какой Кондратьев рассказывал анекдоты и комические происшествия, в великом множество сохранившиеся в его памяти. Будучи человеком очень мало образованным и немного грубоватым, он тем не менее умел ладить со всеми благодаря доброму и мягкому сердцу. Пчельников часто посылал Кондратьева за границу смотреть разные новые пьесы для постановки их в Москве. Не раз мне приходилось встречать его в Париже или Лондоне, где он блуждал как потерянный, не зная ни одного языка кроме русского. Как то я его уговорил поехать со мною в Бельгию. Кондратьев как любознательный человек с радостью согласился на мое предложение, и мы с ним объехали целый ряд городов, на долго останавливаясь в Брюсселе и Брюгге. В то время как раз в Малом театре готовилась постановка пьесы «Рюн Блаз». Кондратьев многое впоследствии применил из виденного им в этом путешествии к этой пьесе, имевшей такой громадный успех и шедшей с М. Н. Ермоловой и А. П. Ленским.

Судьба еще часто сталкивала меня с артистом комиком Малого театра Н. И. Музилем. Он превосходно исполнял комические роли и, обладая недурным голосом, порой выступал в оперетках. Особенным успехом он пользовался в «Птичках певчих» Оффенбаха, где играл вместе со своей сослуживицей по сцене В. Н. Кроненберг. С Музилем мне приходилось работать по проведению всевозможных спектаклей и концертов в пользу убежища престарелых артистов. Николай Игнатьевич был одним из инициаторов возникновения этого учреждения и как председатель его совета постоянно трудился, добывая средства для существования своих старых неимущих товарищей, сошедших со сцены.

Говоря об артистах, не могу не упомянуть и о дирижерах Малого театра. Надо сказать, что раньше, по исстари заведенному обычаю, во время антрактов в Малом театре играл специальный оркестр для увеселения публики. В свое время этим оркестром дирижировал Эрлангер, которого заменил впоследствии некий Богуслава. Этот музыкант не отличался особыми дарованиями и качествами, и его товарищи оркестранты обыкновенно трунили над ним, перефразируя фамилию своего маэстро, говоря: «Сегодня дирижирует „Не слава богу“».

Последним дирижером оркестра Малого театра был А. Ф. Аренде, отличавшийся от своих предшественников солидным музыкальным образованием. Он произвел целый ряд реформ в оркестре драматической труппы: его состав был увеличен, значительно улучшилось исполнение и сильно обновился репертуар музыкальных номеров. Аренде после Рябова стал дирижировать в Большом театре в балетах и не раз выступал в качестве композитора балетной музыки.

Зрительный зал Малого театра всегда отличался от зрительного зала Большого театра составом своих посетителей и завсегдатаев. В Москве бывали такие чудаки, которые не пропускали почти ни одного спектакля драматической труппы и почти никогда не бывали в других театрах. Малый театр был театром интеллигенции, студенчества и передовой профессуры. Среди этих завсегдатаев было много любопытных личностей, из которых особенно выделялся Н. В. Давыдов. Европейски образованный, любезный, приветливый, он буквально не мог жить без театра. Постоянно выступая в любительских спектаклях, он свел знакомство со многими представителями литературного и артистического мира и объединил их вокруг себя. Женившись на сестре балерины Карпаковой, также служившей в балете, и тем породнившись с театром, он еще сильнее окунулся в русскую богему. На его квартире по вечерам можно было застать цвет московского артистического мира. Я часто бывал у Давыдова и постоянно уносил с собой какое нибудь новое и интересное впечатление. У него играли на фортепьяно (между прочим с особенным удовольствием вспоминаю чарующую игру на этом инструменте поэта А. К. Толстого), читали стихи и декламировали. Молодой А. И. Южин не раз занимал нас чтением своих стихотворений, а порой и сам хозяин заставлял всех смеяться до слез, декламируя какие нибудь комические куплеты.

Н. Н. Дмитриев, женатый на Н. А. Никулиной, и инженер-техник Андреев были также завзятыми театралами и постоянными посетителями Малого театра. Они также пытались создать у себя артистические кружки, но это им не вполне удавалось — у них почему то отсутствовал тот милый уют, который вечно царил у Давыдова. Между прочим у Андреева я часто встречал его большого приятеля А. Ф. Писемского. Писемский был хороший литератор и драматург, но я его не любил — он был невероятный циник.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Директорство Всеволожского, т. е. иначе говоря 80-е и 90-е годы прошлого столетия, было периодом небывалого расцвета русской оперы в Большом театре. Целый ряд крупных, новых, отечественных произведений, прекрасный подбор голосов, опытные дирижеры, хормейстеры и режиссеры были главными причинами возрождения интереса к русской музыке. Чайковский, Мусоргский, Кюи, Бородин и молодой Римский-Корсаков уже тогда подарили русской сцене значительное количество своих наилучших произведений.

В тесном сотрудничестве с П. И. Чайковским мне пришлось ставить оперу «Опричник»[53]. Это было незадачливое произведение. Сам Петр Ильич страшно волновался во время работ по постановке, часто ходил на репетиции, осматривал декорации и выражал особенное неудовольствие по адресу либретто, совершенно его не удовлетворявшего. В последнюю минуту он даже задумал переделать всю оперу, но конечно было уже поздно, и она пошла в своем первоначальном виде. Музыка, как почти во всех произведениях Чайковского, отличалась совершенно особенной, присущей одному этому композитору, нежностью и мелодичностью, но успеха никакого не имела. Неуспехом первого представления дело не ограничилось. У издателя Бесселя, печатавшего оперу, произошли какие то неприятности, и «Опричник» вскоре после постановки был временно вовсе снят с репертуара.

Другая опера Чайковского «Черевички» так же не вызвала особенных восторгов. На первом спектакле дирижировал сам автор. Чайковский, прекрасно ведший оркестр во время симфонических концертов, как то не умел дирижировать операми — он всегда черезчур волновался и нервничал, а потому первое впечатление от нового произведения композитора было бледным и неопределенным. Эти артистические неуспехи всегда сильно отражались на Петре Ильиче, постоянно готовом расстроиться из за малейшего пустяка.

[52] Здесь явная ошибка. Пьесу Толстого «Власть тьмы» никак нельзя было поставить в 1882 г., потому что она написана в 1886 г. и по цензурным условиям не могла быть поставлена на сцене. Первая постановка ее состоялась в частном доме А. В. Приселкова в Петербурге, а настоящее свое сценическое оформление «Власть тьмы» получила только в сезон 1895–96 гг., когда была поставлена сразу на трех больших сценах: в Московском Малом театре и в Петербурге в Александрийском театре и в театре Литературно-Художественного Общества.

[53] «Опричник» впервые был поставлен 4-го мая 1875 г., следовательно, еще до Всеволожского.