Шестьдесят пять лет в театре: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как я уже говорил, жили мы тогда на Тверском бульваре. Деревья на нем были еще совсем маленькие и почти не давали тени. Несколько раз в неделю на бульварах играли оркестры военной музыки и появлялась масса гуляющих. Впоследствии для этой цели были расставлены скамейки, ранее отсутствовавшие. На Чистых и Патриарших прудах были пущены лодки для желающих кататься, и повсюду выстроены легкие деревянные киоски, где продавались прохладительные напитки. Уже гораздо позднее эти киоски были заменены ресторанами.

Особенной славой в то время пользовалась кондитерская итальянца Педотти на Тверской улице близ Охотного ряда. Это было единственное заведение подобного рода, где держали иностранные газеты и иллюстрированные журналы, что и привлекало очень много посетителей.

Зимой на масляной и весной на святой неделе устраивались большие катанья и гулянья под Новинским, где можно было видеть великолепные выезды. Летом гулянья происходили за городом. В Петровском парке, недалеко от дворца, рядом с не существующим ныне театром, возвышался вокзал, где давались по нескольку раз в неделю хорошие концерты. В самом парке было разрешено чаепитие, и огромное количество гуляющих, в особенности по праздникам, сходилось туда пить чай «в зелени».

Впоследствии этот обычай как то вывелся, очевидно, под влиянием массовой дачной жизни.

Самые оживленные улицы центра были совсем иные: например, Кузнецкий мост представлял собою далеко не тот вид, который имеет теперь. Дома были небольшие и роскошные магазины отсутствовали. Среди них самыми шикарными были магазины Дарзанса, Море и Розенштрауха, рядом с ними находились прекрасная гастрономическая лавка купца Ланина и обширное здание гостиницы «Россия», где обыкновенно останавливались артисты-гастролеры, и куда часто собирались завтракать их знакомые и поклонники.

Хозяин этой гостиницы, француз Гашедуа, с юга Франции, был очень веселый человек и неизменно прислуживал за столом вместе со своей красавицей женой, забавлял всех своими остроумными шутками.

Лишь впоследствии, когда Солодовников выстроил свой пассаж, Кузнецкий мост оживился и начал застраиваться. Открылось много богатых магазинов, из которых первыми были Дациаро, Ралле, Брокар, и виноторговля Леве на Петровке; к ним присоединилась гостиница Париж.

На остальных улицах вместо магазинов были только простые лавченки, которые иногда помещались в подвалах, так что торговля из них производилась непосредственно через окна, причем покупатель стоял на тротуаре.

Театральная площадь также имела совсем другой вид. Не было ни Нового театра, ни гостиницы Метрополь, ни Континенталя, а на их месте красовались здания, по своей архитектуре схожие с Малым театром. Не было также никакого сквера, так что зимней ночью площадь являла собою подобие сплошной пустыни. Лишь во время спектаклей, в сильные морозы, около театров зажигалось несколько больших костров, кругом которых собирались греться кучера и выездные лакеи в ожидании своих господ. В ветреную погоду от костров летела масса искр, и зрелище получалось совершенно феерическое. На Петровке, там, где раньше был цирк, а теперь высится магазин бывший Мюр и Мерилиз, некто Эйхлер воздвигнул большой дом, поражавший всех отделкой наружных стен зеркальными стеклами. Это была диковина в Москве, на которую ходили смотреть и Москвичи и приезжие провинциалы…

Мое возвращение в Москву связано в моей памяти и с первым посещением нового Большого театра. Роскошная отделка здания произвела на меня громадное впечатление. Как сейчас помню, шел балет «Мраморная красавица»[7], поставленный балетмейстером Теодором, исполнявшим со своей женой главные роли. Об их достоинствах как балетных артистов не берусь судить — в то время я был уж очень не компетентным в подобных вопросах, да и много времени с тех пор протекло. Сюжет балета был фантастичен до крайности, Теодоры — муж и жена, изображали какую то дьявольскую чету, ниспосланную на землю на гибель рода человеческого. Последний акт балета изображал ад. С колосников сыпался огненный дождь, среди которого парил на полете сам сатана в лице Теодора, — и этими скудными воспоминаниями исчерпываются впечатления от первого, сохранившегося в моей памяти, посещения театра…

Такой я застал Москву по приезде своем из за границы и теперь, когда я прохожу по тем же улицам, по которым шел семьдесят лет тому назад, я часто не могу удержаться от улыбки при мысли о том, что было раньше и что стало теперь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

По приезде моем из за границы я стал часто посещать Большой театр. Сложный механизм сцены пленял мое юношеское воображение и живо интересовал. Я пытливо расспрашивал отца о всех мельчайших подробностях машинно-декорационной части и всегда получал серьезные и исчерпывающие объяснения. Не прошло и нескольких месяцев, как я, благодаря отцу, получил место сверхштатного помощника главного машиниста.

Когда я впервые посетил Большой театр, им управлял А. Н. Верстовский[8], знаменитый в свое время сочинитель опер «Аскольдова могила», «Громобоя» и «Вадима» — друг Пушкина, Вяземского и Грибоедова, А. Н. Верстовский неизменно являлся на сцену до начала спектакля и становился у передней завесы, куда все подходили к нему с поклонами.

Он никогда не носил обязательного в то время виц-мундира, а всегда был одет в короткий пиджак и в темно-серые брюки. Был почти лыс, и только несколько непокорных волос всегда торчали на темени, как у Бисмарка. В разговоре с артистами он постоянно держал руки в карманах и обращался ко всем на «ты». Рядом с ним, как тень, возвышалась фигура инспектора театрального училища, Л. Н. Обера[9], который впоследствии, много позднее, был назначен на короткий срок управляющим конторою театров. Отношение Обера к воспитанникам и воспитанницам театрального училища были совершенно патриархальные.

Так например, когда воспитанницы, ожидая своего выхода, стояли за первой кулисой, Обер подходил и награждал всех девиц, от 7-ми до 18-ти-летнего возраста, отеческим поцелуем в губы.

Верховным руководителем судеб казенных театров был А. М. Гедеонов[10], но он жил постоянно в Петербурге и лишь изредка наезжал в Москву, останавливаясь в казенной квартире на Большой Дмитровке в доме конторы. Это была недосягаемая по своему положению личность для таких мелких сошек как я, и поэтому мне лично никогда не приходилось иметь с ним каких либо разговоров. Приезжал Гедеонов всегда лишь на два-три дня, и добиться у него аудиенции было совершенно невозможно. Оставалось лишь сноситься с его секретарями и чиновниками особых поручений, следовавшими за директором из Петербурга. Все театральные дела вершились чиновниками в конторе на Большой Дмитровке, а не в театре. Там же в конторе помещалась и отдельная маленькая комнатушка, так называемый «карцер», куда сажали под арест провинившихся артистов и служащих.

Репертуар Большого театра был, как и теперь, очень не велик и не разнообразен. Русских опер почти не существовало. Из них особенным успехом пользовалась «директорская» опера «Аскольдова могила»[11], которая почти не сходила с репертуара и делала большие сборы. В ней превосходно пели Семенова[12], Лавров[13], Владиславлев[14], имевший громадный успех в операх «Марта»[15] и «Фенелла»[16], Куров[17], Артемовский[18] и В. И. Живокини[19], как бас-буфф. Из итальянских опер давали «Трубадура»[20], «Лючию»[21] и «Эрнани»[22]. В них главные партии исполняли певица Бушек, тенор Теодор, бас Вики и баритон Мое.

Дирижировал всеми операми капельмейстер Штуцман[23]. Это была анекдотическая личность, как по внешности, так по характеру. О нем ходила масса анекдотов в театре, которые теперь изгладились из моей памяти. Но до сих пор помню его нелепую фигуру за пультом в оркестре, облаченную в виц-мундир, сидевший на нем как на вешалке. Это был тщедушный старичек невысокого роста, всегда носивший огромные очки в золотой оправе и стригшийся коротко, ежиком. Про него в шутку рассказывали, что он остался в Москве после ухода французов в двенадцатом году, а ранее служил барабанщиком в великой армии Наполеона.

Заботам Штуцмана был также поручен и духовой оркестр сцены.

Среди музыкантов этого оркестра служил А. К. Варламов[24], отец знаменитого артиста Александрийского театра К. А. Варламова, очень талантливый человек и автор многих популярнейших романсов и русских песен. Злые языки в то время говорили, что Варламов принимал живейшее участие в композиции музыки «Аскольдовой могилы», но правдоподобность этой сплетни осталась тайной Верстовского и Варламова.

В театре я встретил со стороны всех самое наилучшее отношение. Как артисты, так и дирекция и служащие видели во мне сына своего отца, а отец пользовался всеобщей любовью и уважением.

Ближайшие лица, с которыми, кроме отца, мне приходилось сталкиваться, были конечно декораторы. В то время декораторов насчитывалось пять: Исаков, Шеньян, Браун, Шангин и Бредов. Оба первые работали главным образом по части архитектурной, они прекрасно владели секретом театральной перспективы, вследствие чего их декорации неизменно производили именно то впечатление, на которое рассчитывали, набрасывая эскиз, их авторы. Шангин и Бредов были специалистами по ландшафту и пейзажу. Их декорации отличались тщательным рисунком, живописностью и красочностью. В особенности палитра Бредова в то время считалась наиболее яркой и дерзновенной; с его воздушными горизонтами никто не мог конкурировать. Браун, а отчасти и Шеньян, писали для Малого театра, но отнюдь не были закрепощены исключительно за драмой. Работы Брауна отличались совершенно исключительной аккуратностью и вырисованностью деталей. В летние месяцы этот художник занимался в знаменитом саду «Эрмитаж», который содержал не менее знаменитый в свое время Морель. Не могу не упомянуть мимоходом, что с «Эрмитажем» соперничал другой сад «Эльдорадо», в Сущевской части, который содержал кондитер Недотти и в котором художественною частью ведал мой отец, Ф. К. Вальц. Оба сада конкурировали в устройстве грандиозных гуляний с фейерверками и иллюминациями.

Мои обязанности сводились на первых порах лишь к присматриванию за работами и порядками в Большом театре. Я «натаскивался». Для этого мне приходилось почти ежедневно бывать в театре и в декорационной мастерской, помещавшейся в период окончательной отделки последнего в доме Бекетова, на углу Тверской и Газетного переулка.

Всюду лазая, бывая в самых отдаленных закоулках громадного здания, я ко всему присматривался, во все вникал и по мере сил и возможностей все замечал и запоминал. В свободные минуты я пытливо расспрашивал отца, охотно дававшего мне необходимые указания и пояснения.

Сценические приспособления того времени были чрезвычайно примитивны, а обращение с ними — крайне сложно и запутано. Декорации поднимались, посредством особых валов, пеньковыми канатами. При подъемах требовалась затрата огромных физических сил, и поэтому количество занятых рабочих было очень велико. Освещение, как зрительного зала, так и сцены, производилось масляными лампами. Большая люстра ежедневно поднималась в отверстие, сохранившееся доныне, над зрительным залом, где уже заранее были приготовлены и заправлены лампы.

Эти лампы надевались на специальные, имевшиеся на люстре крючки, и зажигались, после чего люстра снова опускалась на предназначенное ей место. Перед началом каждого действия люстра поднималась вверх и опускалась вновь только по окончании акта. Таким же способом была устроена рампа, с той лишь разницей, что она не поднималась вверх, а опускалась вниз под сцену. Перед рампой находился сложный механизм подымающихся и опускающихся красных и голубых ширм. Посредством этого механизма достигался довольно примитивным способом эффект зари и ночи. Таким же образом было оборудовано все освещение кулис. Освещение софитов и различных пристановочных декораций производилось еще менее сложным способом: к ним просто подвешивались или ставились рядом лампы, которые, в случае надобности, прикрывались красными или голубыми зонтами. Весь этот неповоротливый осветительский аппарат требовал расторопных и опытных ламповщиков и, к чести последних, надо заметить, что, несмотря на весь этот примитив устройства, эффекты порой получались крайне интересные и безусловно художественные.

Мои первые шаги в театре были столь неуверенными и столь робкими, что ни о каком более подробном ознакомлении с закулисными тайнами и сплетнями и речи быть не могло. Этим обстоятельством должна быть объяснена скудость воспоминаний, сохранившихся в моей памяти от того отдаленного периода.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В 1860 году, после смерти А. Н. Верстовского, управляющим московскою конторою театров был назначен Леонид Федорович Львов[25], брат Алексея Львова, композитора гимна «Боже царя храни». Новый управляющий был человек очень энергичный, любивший и чутко понимавший искусство, входивший лично во все мелочи театральной жизни. Он сам был музыкант и поэтому, разумеется, главные свои силы обратил на обновление и улучшение опорного репертуара. Львов стал деятельно хлопотать об увеличении количества русских опер, начал искать новых певцов с хорошими голосами, для чего выписал даже некоторых из заграницы, преимущественно из Чехии. Приехавших чехов он заставлял петь по русски и смешил московскую публику подчас совершенно невозможным произношением русских слов приезжими певцами. В довершение всех его реформ нельзя не упомянуть о приглашении на казенную сцену итальянцев в лице импрессарио Морелли с его немногочисленной, но прекрасной по подбору голосов итальянской оперой. Нововведения Львова скоро дали обильные плоды — сборы в Большом театре повысились, и художественная жизнь за его стенами забила могучим ключом. Заботы Львова не ограничились исключительно вокально-музыкальной стороной дела. Он принял также энергичные меры к улучшению декоративного отдела театра, для чего стал заказывать новые декорации к привлекать молодых декораторов, среди которых оказался и я.

[7] «Мраморная красавица», балет в двух действиях, соч. Перро, поставлен в Москве 17-го дек. 1851 г. балетмейстером Фредериком. С 15-го ноября 1856 г. г-ном Теодором, первым танцовщиком и балетмейстером Большого театра, вступившим на службу 14-го окт. 1850 г. и покинувшим ее 7-го июня 1861 г.

[8] Верстовский, Алексей Николаевич, род. 18-го февраля 1799 г., ум. 5-го ноября 1862 г., сын тамбовского помещика. Воспитывался в Корп. Пут. Сообщ. в Петербурге. Музыкальное образование получил у Штейбельта и Фильда. 11-го сентября 1825 г. был назначен инспектором репертуара имп. моск. театров. 20-го мая 1848 г. назначен управляющим конторою моск. театров, в каковой должности и пребывал до 1860 г. Он был один из первых известных русских композиторов; кроме множества музыкальных №№ для куплетов, романсов и танцев, Верстовский написал шесть больших опер: «Пан Твардовский», «Вадим или пробуждение двенадцати спящих дев», «Аскольдова могила», «Тоска по родине», «Сон на яву» или «Чурова долина» и «Громобой». Все эти произведения увидели сцену и в свое время пользовались громкой известностью. Похоронен Верстовский на Рогожском кладбище в Москве.

[9] Обер, Лаврентий Николаевич, род. в 1802 г. сконч. 10-го апр. 1884 г. Управляющий конторой московских театров, Театральным училищем, инспектор классов Театрального училища и преподаватель французского языка с 5-го апр. 1846 г.

[10] Гедеонов, Александр Михайлович, род. в 1790 г., сконч. в 1807 г. Директор императорских театров с 1823 г. по 1857 г.

[11] «Аскольдова могила», опера в 4-х действиях, дана в первый раз 16-го сентября 1835 года.

[12] Семенова (Быковская) Екатерина А., род. в 1821 г., сконч. 22-авг. 1906 г. под Москвой. Оперная артистка (сопрано) Моск. Большого театра с 1847 г. по 1861 г., до поступления своего в Московский театр служила при казенных петербургских театрах.

[13] Лавров, Иван Иванович, род. в 1826 г., сконч. 11-го авг. 1902 г. в Москве. Оперный артист (тенор) Моск. Б. т. с 1854 г. по 1875 г., затем служил в провинции; оставил воспоминания «Сцена и жизнь в провинции».

[14] Владиславлев, Михаил Петрович, род. в 1825 г., сконч., 12-го окт. 1909 г. в Москве. Оперный артист (тенор) Моск. Бол. т. с 1848 года по 1869 г. Затем служил в Малом театре в качестве драматического артиста.

[15] «Марта», опера немецкого композитора Фридриха Флотова; впервые поставлена в Вене в 1847 г.

[16] «Фенелла» или «Немая из Портичи», опера французского композитора Обера, впервые поставлена в 1828 г.

[17] Куров, Дмитрии Васильевич. Оперный артист (бас) Моск. Б. т. с 1846 г. по 1861 г. и с 1865 г. по 1868 г.

[18] Артемовский, Семен Семенович. Оперный артист (баритон) Моск. Б. т.

[19] Живокини, Василий Игнатьевич, род. 8-го дек. 1808 г., сконч. 18-го янв. 1874 г. в Москве. Залуженный артист Моск. Мал. театра, исполнял партии баса в Большом театре с 1824 г.

[20] «Трубадур», опера Дж. Верди, написана в 1853 г.

[21] «Лючия» («Lucia di Lammermoor»), опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти, написана в 1837 г.

[22] «Эрнани», опера Дж. Верди, написана в 1843 г.

[23] Штуцман, Сергей Иванович, швейцарский уроженец, род. в 1812 г., скончался 26-го апреля 1864 года в Москве, капельмейстер оркестра Моск. Бол. театра, с 20-го июня 1839 г. по день смерти.

[24] Варламов, Александр Егорович, род. 15-го ноября 1801 г., скончался 15-го окт. 1851 г. Композитор, автор многих популярнейших романсов, среди которых на первом месте стоит «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан».

[25] Львов, Леонид Федорович, управляющий Московским казенным театром с 18-го декабря 1860 г. по 16-е августа 1864 г. Д. И. Мухин характеризует его в своей истории Московского балета как человека, «имевшего очень высокое понятие о сценическом искусстве», но «высокомерный тон обхождения его с артистами и чиновниками восстановил против него лучшую часть артистов и прочих служащих». (Д. И. Мухин. «История Московского балета», стр. 513.)