– Много всего. Но я ко всему готов, Тимур. Есть план на каждое гипотетическое осложнение. Худшее, что может случиться, – болевой синдром. Есть препараты. Капельницы. Все уже хранится у меня в клинике. Легко не будет, и больше рожать ей будет противопоказано. Мы сделаем все как нужно, без вреда для здоровья, после того как сделаем ей кесарево. Вытянем недели до тридцать четвертой с божьей помощью.
– Она не должна была так поступать с собой и со мной, – не выдержал я. – Обрекать пройти все это…
– Я тебе сейчас еще одну вещь скажу – как врач и твой отец. С тобой никто такие беседы не проводил, сын, но любой незащищенный половой акт может закончиться беременностью, необязательно кончать внутрь.
– Поздновато для таких уроков, – хмыкнул я.
– Лучше поздно, чем никогда.
– А ты… Вы с мамой планировали нас? Или тоже по залету?
– По залету, Тимур, но я ни о чем не жалею. Ты засранец, но ты мой сын. Какой бы ты ни был, я все равно люблю тебя. И ты будешь своих детей любить. Ты успокоился, да? Что тебя мучило сильнее? То, что ты Яську свою потерял, или то, что твоим решением детей твоих могли убить?
– Ты давно психологом заделался?
– Времени много свободного было.
– Не ври. Ты жил на работе.
– Бессонница очень мотивирует на новые знания. И чувство вины подстегивает, знаешь ли, мозги занять – чем угодно. Есть будешь?
– Буду.
– Хорошо. Приди в себя, поешь, поспи и возьми уже ответственность за свою семью. И девчонку свою не вини в эгоизме, не смогла она. Материнский инстинкт проснулся, а это, сынок, страшная сила.
– А инстинкт самосохранения она куда дела?
– Ты во многом прав. Но давай представим: я сказал тебе, что она сделала аборт. В моей клинике.
Я сжал ладони в кулаки.
– Можешь мне больше ничего не говорить. Ты переживаешь о ней, и это нормально. Это правильно. Но при ней злость свою попридержи, понял?
– Хватит меня учить. Ты… Расскажи лучше, как ты сам? – выдавил я.
– Я выжил, – коротко ответил отец, поднимаясь.
Он отвернулся, накладывая еду в тарелку, а я смотрел ему в спину и не понимал, что со мной происходило.
Вместо привычной ненависти и злобы я чувствовал его боль и потерю. Смотрел на опущенные плечи отца и понимал, что в этом мире нас, сломанных, было трое. Сломанных и одиноких. И все мы в одиночку выли по ночам, проживая наше общее горе.
А я… я стану отцом. Млять… Отцом. Меня выворачивало наизнанку оттого, что она сделала аборт двум головастикам размерам с булавку, а батя…
Больно. В горле запершило, и снова лавиной накатила безнадега, но уже без привычной злости и холода.
Нет давно того холода, Яська его растопила не напрягаясь. Жизнь мне перевернула, ничего толком не делая. Просто взяла и взмахом ресниц всю броню снесла.
А я впервые понял отца. Понял, что он мог чувствовать тогда. Что он чувствовал сейчас, давая мне такие обещания. Вытаскивая моего ангела, которая упрямо решила родить на свет мое продолжение.
Я всегда ее уважал, но в тот момент в груди гордость кольнула за мою девочку. Сильная, упрямая и… Моя. Все равно моя. Даже на расстоянии в тридцать восемь дней она была моей.
– Мне страшно, – растерянно выдавил я, когда отец поставил передо мной тарелку с супом.
– Мне тоже. Но мы справимся. Я верю, что все не зря, Тимур. Дети – это подарок небес.
– Даже такие, как я?
– Особенно ты, сын. Ты не бросил свою маму, заботился о ней все эти годы. Сам был малой, а ее в обиду не давал, пока я с колен вставал. Я горжусь тобой.