Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мне стало очевидным, что без влияния со стороны брешь в наркомпросовской бюрократической рутине не пробить. Мое посещение Наркомпроса показало это с полной ясностью. Грязная лестница на всем протяжении трех этажей завалена грудами папок личных дел студентов московских и провинциальных высших учебных заведений, приславших свои апелляции в центральную комиссию по чистке. Некоторые документы высыпались из папок. Проходящие по лестнице топчут их ногами. Только по моему факультету вычищено 120 человек. Сколько же вычищено студентов по всей стране?

Ждать дальше рассмотрения апелляции, в общем порядке, безнадежно. Возможно, и мое личное дело валяется где-то на лестнице. От положительного рассмотрения апелляции будет зависеть вся моя дальнейшая жизнь.

Надо действовать и искать обходной путь. Нужно использовать связи — всемогущий якорь спасения, и найти неофициальные пути к Вышинскому.

Вышинский — человек с большой политической амбицией, а его быстрое служебное продвижение в Нарком-просе говорит само за себя. Этому не помешало его подмоченное политическое прошлое. Принят он в Наркомпрос через Ходоровского, а потом сплел какую-то интригу и Ходоровского убрал со своего пути. Как к нему подойти? Такой человек не способен проявить простое человеколюбие и помочь.

Друг нашей семьи П.П. Дягтерев говорил мне о Вышинском и его подобострастном отношении к председателю государственного ученого совета, профессору-историку М.Н. Покровскому.

Научный секретарь Государственного ученого совета П.П. Дягтерев, конечно, окажет мне поддержку перед Покровским. Жена Вышинского работает в аппарате ГУСа, в подчинении у П.П. Дягтерева.

Может быть, эта цепь отношений даст то звено, за которое можно ухватиться и добиться восстановления. Нужно взвесить, что окажется сильнее в Вышинском, когда я обращусь к нему с просьбой: желание оказать услугу проф. Покровскому и Дегтяреву или же боязнь взять на себя ответственность за реабилитацию «социально чуждого» студента.

Посоветовавшись с Дягтяревым, мы пришли к выводу, что соображение карьеры могут взять верх у Андрея Яну-арьевича и он пойдет навстречу, игнорируя соображения партийной этики и осторожности. Со слов Дягтерева, я к тому же знал, что Вышинский в домашней обстановке, при встречах с ним, довольно иронически высказывался о многих политических мероприятиях партии. Другого выхода нет, — решил я. Придется обратиться за помощью.

Настал день, когда П.П. Дягтерев просил меня зайти за письмом, которое он написал Вышинскому. В секретариате ГУСа письмо мне передала жена Андрея Януарьевича и заверила, что «Андрей, очевидно, вам поможет».

В письме от имени секретариата ГУСа указывалось, что мое ходатайство о восстановлении поддерживается лично профессором Покровским.

Получив приглашение зайти вечером к ним на квартиру с тем, что бы «переговорить с Андреем», я поблагодарим за внимание и стал готовиться к визиту. Появилась надежда, что может быть удастся закончить учебу и начать практическую работу.

Вечером я подошел к большому дому в Гнездиковском переулке, где живет Вышинский. На душе неспокойно. Вот и дверь его квартиры на пятом этаже. Старенькая женщина — мать Андрея Януарьевича, на плохом русском языке, с сильным акцентом, приглашает пройти в его кабинет.

Маленькая квартирка уютно, но бедно обставленная. Вышинский любезно улыбается. Вскрыл конверт и стал читать. Несколько вопросов по существу чистки и о позиции Долгова.

— Да, напрасно вы высказывали свои откровенные мысли об оппозиционных теориях, — говорит Вышинский. — В письме Петр Петрович от имени проф. Покровского просит рассмотреть вопрос о вашем исключении. Но ведь это не от меня зависит, — добавляет он.

Я недоумеваю. К чему он это говорит. Ведь его слово решающее.

— Я могу только написать свое мнение в центральную комиссию, — усмехаясь, говорит Вышинский.

Он не отказывается, значит, есть надежда. Вышинский пишет письмо и вручает мне незапечатанный конверт.

— Не унывайте, — говорит Андрей Януарьевич и пожимает мне руку.

Не терпится узнать, что он все-таки написал? При свете тусклой лампочки на площадке лестницы, я читаю: «Знаю товарища Л.М. Васильева, как способного студента. Рекомендую рассмотреть его ходатайство о восстановлении».

Написано дипломатично, но все же слова «знаю» и «рекомендую», адресованные членам центральной комиссии самим же председателем комиссии, звучат, как мне кажется, убедительно.

С утра на другой день я вновь поднимаюсь по знакомой лестнице Наркомпроса. Минуя бесконечную очередь студентов, добивающихся приема, я подхожу к секретарю центральной комиссии. Прочтя письмо, она дружески улыбается и говорит:

— Вам придется самому поискать свое личное дело. Видите, что у нас творится?

После долгих поисков, я, наконец, нахожу и вручаю свое дело секретарю.

— Надеюсь, что сумею завтра доложить членам комиссии ваше ходатайство, — обращается она ко мне.

Гора свалилась с моих плеч. Рассмотрение апелляции затягивается месяцами, а тут вдруг — завтра.

Через два дня я получаю выписку из протокольного решения центральной комиссии о моем восстановлении в правах студента.

Протекция Вышинского сыграла решающую роль во всей моей дальнейшей судьбе. Чистка стала перевернутой страницей жизни.

Леонид и Таня не были восстановлены в правах студентов, хотя и подавали апелляцию Вышинскому.

Чистка налетела как шквал, разметала, выбросила несколько десятков человек за борт институтской жизни.

В занятиях, особенно на семинарских проработках, стала чувствоваться большая сдержанность в высказываниях по политико-экономическим проблемам. Студенчество замкнулось в себе. Критические высказывания прекратились не только в официальной обстановке, но и в беседах в узком кругу.