Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Таким образом, промышленность «уселась на крестьянский горб». Я искал в докладе Дзержинского ответа на то, какими мерами он думает вывести хозяйство из того тупика, в который его загнала партия. На этот основной вопрос я ответа в докладе не нашел.

В его речи прозвучало фальшивое утверждение, что «темп на накопления в промышленности зависит от общего роста производительных сил страны и, в особенности, от крестьянского хозяйства и накопления в пределах этого крестьянского хозяйства».

О каком «пределе» накопления в промышленности в зависимости от накопления в крестьянском хозяйстве мог говорить именно Дзержинский, когда он же проводил политику ограбления крестьянства в силу самой системы организации промышленного производства на основе бюрократического государственного централизма. В докладе меня поразили определенно пессимистические нотки, которые в нем звучали. Я смотрел на серое, нервно подергивающееся лицо этого убийцы, и мне казалось, что Дзержинский на своем новом посту ясно понял, что убивать легче, чем созидать. Выступления работников с мест и их перепевы речи Дзержинского интереса не представляли. После закрытия конференции я ушел с чувством подавленности, понимая, что выхода из тупика нет.

В июле 1926 года умер Феликс Дзержинский. В этом же году изданы материалы о работе конференции[5].

Относительная терпимость, которая еще существовала в партийных кругах, со смертью Ленина пошла быстро на убыль. С этого года началось все большее и большее «завинчивание гаек», все большее нарастание репрессий и произвола власти по отношению к населению.

Год 1924-й — смерть Ленина — явился водоразделом между двумя периодами коммунистического эксперимента в построении бесклассового общества. Политическая программа партии была сожжена самим процессом развития не оправдавшегося эксперимента, а пепел партийных догм развеян ветром истории.

Партия превратилась в привилегированную безыдейную олигархию, возглавляемую группкой беспринципных кремлевских дельцов.

Всеобъемлющее монополистическое начало в социально-экономическом устройстве общества привело к развитию процесса «загнивания» во всех областях жизни общественного организма. Привело к торжеству идеи ультраимпериализма к идее насильственного выравнивания социально-экономической системы на арене мирового хозяйства, как единственному выходу из политического и экономического тупика.

Вехами этого процесса явились: ликвидация сопротивляющихся идейных групп партии; разгром профсоюзов и осуществление потогонной системы эксплуатации рабочих; насильственная коллективизация и превращение крестьян в государственных батраков; введение системы каторжного концлагерного труда; спекуляция государства на товарах первой необходимости и снижение прожиточного минимума населения в интересах омертвления основной части национального дохода в вооружениях; развитие процесса загнивания в сельскохозяйственной экономике и обрабатывающей промышленности; создание пятых колонн за пределами страны и проведение мероприятий по подрыву социально-экономических устоев демократических стран.

После окончания института в 1926 году передо мной встала задача выбора моего делового пути. Под влиянием «смуты», царившей в столице, и по совету близких моих друзей, я решил поехать на пару лет работать на периферию, в одну из республиканских столиц, где, как мне казалось, вдали от московской бюрократии, поле деятельности будет шире.

Вместо двух лет, мне пришлось проработать в столице Узбекистана девять лет и сродниться с жизнью этого края и его людьми.

Глава II

Гнет бюрократизма

Получив назначение, я по путевке отдела кадров наркомата выехал в Среднюю Азию.

Мне не хотелось оставаться работать в центральных органах Москвы, хотелось поработать там, где ощущается недостаток в специалистах, где не так будет стеснена инициатива «молодого советского специалиста», как нас называли на выпускном вечере в институте.

Средняя Азия в то время казалась очень отдаленной частью СССР — местом ссылки, экономически и культурно отсталым районом. Тем не менее, атмосфера в институте и столице заставляла искать какого-то выхода — работа на далекой окраине казалась мне таким выходом.

В недалеком прошлом произошло размежевание национальных республик Туркестанской ССР, и я ехал на работу в Узбекскую ССР, на должность консультанта отдела промышленности и торговли Народного Комиссариата финансов.

Столица Узбекистана — Самарканд, в последние годы НЭПа типичный восточный город, — европеизированный центр и средневековые окраины. Можно было часами ходить по узким улочкам и видеть только глиняные стены домов и садов, вся жизнь таилась за этими стенами в маленьких тенистых садах, орошаемых ручьями.

Над городом сине-голубое небо — яркое, как на картинах Верещагина. Такое яркое, что весь город и новый, и старый, становился удивительным, ни с чем несравнимым. Лазоревая даль неба, желтые глиняные стены и яркая зелень садов, бирюзовый купол пятисотлетней мечети-усыпальницы завоевателя Тамерлана, синевато-зеленые, пестрые изразцы минаретов мечети Шахи Зинда, яркие шелковые халаты гордых узбеков, таинственные фигуры женщин в национальных чадрах-паранджах, верблюды с величественной поступью, снующие по улицам маленькие серые ишачки, гортанный шум восточного базара — все это обаяние Востока радовало меня и влекло к себе.

Поселился я в европейской части города, в доме с большим тенистым садом. В Узбекистане того времени мало знающих местных руководящих работников и почти не было квалифицированных специалистов. За исключением европейски образованного председателя Совета Народных Комиссаров Файзулы Ходжаева, руководящие посты народных комиссаров занимали выдвиженцы узбеки-партийцы, аналогичное положение было и в РСФСР, но далеко не в такой степени.

Благодаря малой подготовленности узбеков-наркомов, главная часть работы лежала либо на их заместителях, либо на консультантах и заведующих отделами. Сосланные сюда оппозиционеры, в значительной части, люди энергичные и образованные, обычно и занимали эти второстепенные, но ключевые с точки зрения работы учреждений должности.

Во главе Наркомата финансов стоял узбек Пулатов. При первом же свидании с этим обрюзгшим, лысым, квадратным человеком, я понял, что руководить работой он просто не в состоянии, хотя и имеет кое-какое общее образование. Заместителем Пулатова был русский — Иван Васильевич Гончаров. Бывший учитель, вполне интеллигентный человек, Гончаров фактически вел всю работу наркомата. Длинные русые волосы, мягкая походка, сутуловатость и вкрадчивая, дидактическая манера говорить — подтверждали его прошлую специальность. Гончаров был ярким представителем коммунистов-энтузиастов первых лет революции.

Непосредственный же мой начальник — Козлов — больше походил на Пулатова, чем на Гончарова, поэтому мне сразу же пришлось ориентироваться в работе на заместителя народного комиссара.

Козлов, мало вникая в существо работы, больше любил выступать на собраниях и сидеть в президиуме. Главным способом выражения несложных мыслей Козлова — «так сказать». Зато Козлов всегда придерживался генеральной линии партии и не был способен вольнодумствовать. Последняя способность делала его служебное положение достаточно прочным. Служебная иерархия была довольно многоступенчатой. Обычно то или иное решение по какому-либо финансовому мероприятию требовало длительного согласования и приходилось подписывать бумаги или собирать визы о согласовании проекта у трех-четырех человек и только после этого идти обсуждать дело по существу с заместителем народного комиссара.

Надо сказать, что даже способный, образованный и быстро соображающий Гончаров не любил решать дело сразу.

— Пусть вылежится. У меня английская система, — шутил Иван Васильевич и глядел на меня, улыбаясь своими добрыми серыми глазами.

Такая проволочка вредила делу, и я, по своей неопытности и горячности, осуждал тогда в душе Ивана Васильевича за нерешительность. Позднее я понял, что иначе поступать он не мог. При любом решении надо было думать не столько о самом деле, сколько — будет ли это соответствовать директивам сверху.

Учесть же возможные зигзаги партийных директив бывало трудно и иногда приходилось решать головоломку, как провести совершенно необходимое мероприятие, не нарушая в то же время директив.

Аналогичное положение было и в Наркомате промышленности Узбекистана. Наркомом там был необразованный и ленивый узбек Якубов. Заместитель его, русский-выдвиженец, мало чем отличался от своего шефа, а всю работу вели высланные из Москвы оппозиционеры Кауфман и Молочников. Формально Молочников возглавлял планово-финансовый отдел, фактически же — весь народный комиссариат. Ему в то время было около пятидесяти лет. Жил он замкнуто холостяком. Не следил за своей внешностью, видимо, переживая свое положение, нервничал и курил папиросу за папиросой, зажигая новую от докуренной старой.

Этот умный и образованный человек тяготился нелепыми условиями работы и невозможностью влиять на экономическую политику партии, которая вела население Узбекистана к нищете и разорению.

[5] Выдержки из речи Ф. Дзержинского на Совещании президиума ВСНХ СССР с местными органами и из речи Ф. Дзержинского на совещании 3 декабря 1924 г.: