Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Откуда же взять средства? — задал я намеренно наивный вопрос.

— Источники найдутся. Дело все в организации и в качестве нашей работы. Нас поддерживают «либеральные круги», — рассмеявшись, ответил иранский «активист», подогретый вином.

Я посмотрел на энергичное, умное лицо и подумал: что это, просто продавшийся человек или в нем есть элементы идейности? Ведь в начале революции коммунизм поддерживался фанатически настроенными сторонниками. Может быть, и этот «друг» принадлежит к этой категории?

— А как вы оцениваете прожиточный минимум крестьянства и рабочих Ирана, — спросил я, думая выяснить его осведомленность в этом вопросе.

— В Иране процветает открытый грабеж крестьянства, — ответил он насупившись. Безземельные и малоземельные крестьяне арендуют у помещиков землю на условиях уплаты натурой в среднем 30–40 % урожая, а средний рабочий зарабатывает ничтожно мало от 100 до 120 туманов в месяц.

Я мысленно сопоставил этот «грабеж» с «добровольными» поставками колхозниками сельскохозяйственных продуктов государству по ценам, равным 5-10 % рыночным, и вынужденное содержание громоздкого, ненужного колхозникам, административного аппарата колхозов.

Картина с положением рабочих в СССР столь же безотрадна. Покупательская способность товаров военного времени в переводе на товары широкого потребления в десять раз превосходила покупательскую стоимость советского довоенного рубля. Это значит, что иранский рабочий в среднем зарабатывает 1000–1200 советских довоенных рублей в месяц, т. е. в три раза больше среднего квалифицированного рабочего в довоенном СССР.

— Насколько хуже, по вашему мнению, положение персидского рабочего по сравнению с положением советского рабочего? — спросил я, закончив свои соображения.

Мне показалось, что мой собеседник взглянул на меня недоумевающее и я пожалел, что задал этот вопрос.

— Иранские рабочие не скоро добьются такого благополучия, как в СССР, — ответил он, задумавшись. — Отсутствие безработицы, наличие больниц, всеобщего бесплатного обучения и домов отдыха, — этого нам достигнуть нелегко. Иранский рабочий и крестьянин в понимании наших капиталистов — скот. Это унижение хуже, чем любая эксплуатация. И это будет продолжаться, пока существует власть шаха.

Последнее замечание «иранского друга» приближалось к истине, с той существенной поправкой, что в СССР в униженном положении находится все население, рабочие же по отношению к другим имеют только видимость социально-экономического преимущества. Мне хотелось продлить беседу дальше и все-таки понять, во имя чего, кроме советских денег, этот человек готовит своей стране страшную судьбу России. Иранец стал явно уклоняться от прямых ответов, да к тому же и советник вскоре вернулся. Дальнейший разговор перестал быть для меня интересным, и мы распрощались. Лишний раз я убедился, что нормальных человеческих отношений между советским работником и персидским подданным, даже членом прокоммунистической партии ТУДЕ, быть не может. Даже партийные работники, подготавливающие революцию и захват власти в Персии, лишены возможности по-человечески сблизиться и поговорить с местными товарищами по работе. Вся жизнь этих людей шла в рамках исполнения очередных инструкций в атмосфере недоверия и подозрительности, в условиях постоянного придирчивого контроля сверху. Это был какой-то мираж, вместо действительности, как будто все, к чему прикасалась рука коммунизма, теряло свое лицо и делалось только «подотчетным номером».

До некоторой степени характерной в этом отношении мне представлялась фигура директора Международной книги в Тегеране Григория Васильевича Ищенко. В прошлом работник НКВД, Ищенко свободное время посвятил охоте в горах на джейранов и беспробудному пьянству в обществе посольских работников аппарата военного атташе. Казалось бы, коммунист, директор учреждения, через которое шла значительная часть пропагадных материалов, должен соответствовать своему назначению и гореть идейным пламенем коммунистического пафоса. Очевидно, Ищенко имел основание уклоняться от проявления излишнего энтузиазма и предпочитал отводить душу в горах или за бутылкой. Очевидно, и он только простой мертвый винтик в хорошо рассчитанном и хорошо управляемом механизме.

Немудрено, что на участившихся политических собраниях докладчики все больше упоминали об инертности, о недостаточной «бдительности», а мероприятия посольства сводились к созданию платной агентуры и разжиганию религиозных и национальных настроений среди иранцев. Коммунизм, как идея, дискредитировал себя на практике в СССР и стал все больше терять почву в Иране. Зато коммунизм, как организующая сила для осуществления заговора, имея гигантскую материальную базу, создал аппарат и приобрел опыт в использовании слабых сторон своего противника. Последнее облегчалось тем, что противник неуклонно этому способствовал своей пассивностью, не принимая никаких контрпропагандных мер, толкая тем самым в коммунистическую пропасть.

На эти размышления меня навела беседа с представителем персидских рабочих.

Через несколько дней я обратился к Зорину с просьбой перевести на оперативную работу. Бюрократическая рутина советского центра и общее ощущение безысходности меня угнетали. Зорин несколько удивился, но после короткого размышления предложил мне ехать на самый трудный, в его понимании, участок работы в Миане.

Миане был тем пунктом, до которого доходила железная дорога с юга через Тегеран и дальше на Кавказ. От Миане до Тавриза шла шоссейная дорога, от Тавриза до Джульфы Советской начинался снова железнодорожный путь, обслуживаемый советским железнодорожным подвижным составом. Поэтому в Миане устроили большой перевалочный пункт грузов ленд-лиза. В этом пункте образовывался завал грузов. Через Миане производилась переброска боеприпасов, бронированных автомобилей «Скауткар», отправляемых дальше своим ходом, а также большое количество продовольствия и металлов.

Контора в Миане занимала помещения, построенные иранцами на территории железнодорожной станции для железнодорожных служащих. Некоторые дома были еще недостроены и только наскоро приспособлены под канцелярии и жилье. Кругом этих домов — громадная площадь в несколько квадратных километров окружена забором из колючей проволоки и там грудами лежали товары ленд-лиза, частично просто покрытые брезентом, частично под временными навесами.

Сам городок небольшой, но с традиционным большим базаром, напоминавшим в миниатюре тегеранский. Несколько мечетей, несколько убогих гостиниц и грязная центральная улица дополняли картину этого городка.

В одной из этих убогих гостиниц я и нашел приют в комнате с земляным полом, застланным циновками, на втором этаже, прямо над пивной, занимавшей весь нижний этаж.

Центральная улица города своими двухэтажными домами и не плохими магазинами до некоторой степени напоминала европейскую. Другие улочки веером раскинулись в стороны, застроенные типично восточными домами, спрятавшимися за глиняными заборами. На улицах Миане не попадались иранские женщины без чадры, как это часто можно было видеть в Тегеране, а сами чадры выглядели строже и непроницаемей, чем в иранской столице.

Аппарат конторы состоял из 15 человек советских работников и нескольких сот человек грузчиков, бригадиров и учетчиков-иранцев.

Руководителя конторы вскоре после моего приезда сменили, и мне пришлось работать заместителем некоего полковника Волкова, типичного представителя советской военной бюрократии не слишком большого калибра. Ниже среднего роста, плотный, с русыми волосами и невыразительным лицом — Волков отслужил 25 лет в Красной армии и дослужился до звания полковника. Вся его несложная психология определялась стремлением получить при уходе в отставку генеральский чин, получать пенсию, равную полному окладу, построить дачку и ловить рыбу на покое.

Ответственность за «проклятый» ленд-лизовский груз, напоминания и требования Москвы и Тегерана держали его в состоянии непрерывного испуга и часто повергали в мрачное отчаяние. В любой момент, в его представлении, могло произойти что-то такое, что заставить распрощаться с мечтой о генеральском мундире, дачке, рыбной ловле и даже со свободой.

Служащие конторы Миане работали обычно с 7 часов утра до 12 часов ночи, не исключая и воскресных дней, и все-таки не справлялись с потоком бумажного моря.

Мнительный полковник Волков, после трудового дня в канцелярии, не знал покоя и ночью. Охрана складов, состоящая из только что мобилизованных безусых красноармейцев, была не надежна, а бедные иранские рабочие склонны к воровству. Приемы борьбы с этим злом у боязливого полковника были не затейливы. Иногда ночью он пробирался на склад прятался под брезент, надеясь собственноручно поймать злоумышленников. Очевидно, воры были об этом осведомлены и не попадались в руки полковника. Позднее было раскрыто два случая хищения, оба окончившиеся трагически, но об этом ниже.

В Миане мне удалось провести мероприятия, улучшившие работу пункта, и этим даже заслужить благодарность от Зорина.

Ознакомившись с постановкой дела, я понял, что Москва стремилась к скорейшему вывозу грузов на территорию СССР. Грузы, поступающие в Миане по железной дороге, перегружались затем на автомобили для переброски их в Джульфу. Железнодорожная станция «Джульфа Советская» находилась, примерно, в 350 километрах от Миане на советской территории и называлась «Советской» в отличие от одноименной железнодорожной станции — «Джульфа Иранская», расположенной через реку напротив.

Система переотправки грузов колоннами автомашин в «Джульфу Советскую» называлась «вертушкой», так как машины порожняком возвращались обратно за новым грузом, и главным назначением «вертушки» была скорейшая переброска ленд-лиза на советскую территорию. Этого требовали директивы, получаемые из Москвы и Тегерана, что объяснялось, очевидно, неуверенностью коммунистического правительства и прочности дружеских отношений с союзниками.

На пути скорейшей переброски грузов из Миане в «Джульфу Советскую», помимо недостаточного количества автомашин, стояло препятствие, порожденное исключительно советским бюрократизмом и затруднявшее работу. По договору о ленд-лизе, заключенному между США и СССР, американский груз считался переданным Советскому Союзу в момент его погрузки на корабли в американских портах. Ни гибель в пути, в море, ни потери во время перегрузок на суше — не касались американцев.

Небольшой американский штат в Бендершахпуре и Хо-ремшахре, выписывая накладные на погруженные вагоны, часто ошибался, и вместо вагона с сахаром в Миане приходил вагон с мукой, и наоборот. С точки зрения американцев, ошибка с оформлением отдельной железнодорожной накладной не играла роли, так как общее количество поступившего на пароходе груза, в итоге всей отгрузки, оказывалось правильным. Но советской стороной это воспринималось иначе. Всякая ошибка в отчетности скрывала в себе возможности хищения груза в Иране, в пути следования, а повторение ошибки при переотправке в СССР — возможность массового хищения продовольствия ленд-лиза голодным персоналом перевалочных баз и железных дорог СССР.