Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Полученные от США по договору ленд-лиза автошины, в количестве более 100 000 штук, и сотни тонн автозапчастей были расценены по спекулятивным рыночным ценам и послужили базой для развертывания спекуляции. Чтобы прибрать к рукам частные иранские транспортные конторы, авторезина стала выдаваться Красновым иранским купцам на условиях арендных договоров, предусматривающих равномерное погашение спекулятивной стоимости авторезины по мере пробега, а также оплаты стоимости автозапчастей. Договоры предусматривали право контроля со стороны советских органов эксплуатации автотранспорта и проверку путевых листов этих контор на перевозки. Указанные мероприятия дали возможность советским органам в Иране диктовать рынку высокий фрахт и иметь с этих операций колоссальные доходы.

Наличие военных контрольно-пропускных пунктов на шоссейных дорогах упрощало контроль за всеми перевозками иранских транспортных обществ. Таким путем осуществлялась спекуляция на принципе государственной монополии, хотя и без ее официального объявления.

Отдел охраны грузов был косвенно включен в эти операции, получив задание останавливать на дорогах автомашины, не имеющие советских путевых листов, и снимать с них автошины.

В итоге этих финансовых манипуляций Краснова к моменту окончания войны многие иранские купцы разорились, но зато подрывные мероприятия ТУДЕ и посольства бесперебойно финансировались за счет средств самого Ирана, вырученных на спекуляции с американскими грузами.

Своеобразный «хозрасчет» в политике, таким образом, соблюден. Все эти «достижения» Краснова стали возможны, конечно, благодаря только американскому снабжению. Не довольствуясь миллиардными доходами от этих операций, Краснов приумножил доходы, используя обратные рейсы автоколонн. На обратном пути от советской границы автоколонны брали частный груз или груз Жернового управления Ирана по рыночному фрахту. Навязанный советской монополией высокий фрахт позволял и на этих операциях иметь значительные прибыли.

— Война, войной, а прибыль прибылью, — говорил Краснов, потирая руки от удовольствия и подсчитывая миллиардные доходы. Проделав новую дырочку в лацкане пиджака, он нацепил очередной орден.

Подчеркнуто элегантный, среднего роста Краснов непрерывно находился в состоянии напряженной деятельности. В приемной его конторы всегда было много иранских купцов и разных просителей. Три стенографистки и несколько секретарш сбивались с ног. Краснов любил подчеркнуть, что он работник немалого масштаба и не мог отказать себе в удовольствии продиктовать телеграмму «самому» Микояну в присутствии сотрудника канцелярии. Конечно, нормально это надо было делать в кабинете непосредственно стенографистке. Больше того, диктовать телеграммы при сотрудниках, по законам спецчасти, не разрешалось, но Краснов нарушал это правило. Он выскакивал из кабинета с вдохновенно рассеянным видом, как поэт, которому снизошло с Парнаса новое блестящее четверостишие и у которого вдруг не оказалось под рукой бумаги, чтобы немедленно запечатлеть эти божественные строки.

— Марья Николаевна! — восклицал Краснов, — телеграмму Микояну.

Тренированная Марья Николаевна бросала работу и кидалась к машинке.

— Москва, Кремль, товарищу Микояну! — торжественно начинал Краснов и делал многозначительную паузу. После вступления излагалась сущность нового срочного спекулятивного мероприятия. Нередко подобные телеграммы затрагивали и пустяковые спекуляции — купцу Али Ахмедову надо отпустить четыре пары американских покрышек! Невероятно, но это факт — без разрешения самого Микояна Краснов не имел права включать новое лицо в орбиту снабжения ленд-лизовскими покрышками, даже в том случае, когда вопрос шел всего о нескольких штуках.

Недоверие к работникам на местах и бюрократизация доходили до того, что купец Али Ахмедов, находящийся в Тегеране, получал четыре покрышки только с согласия наркома Микояна. Неудивительно, что приемная Краснова всегда полна просителями, канцелярия напряженно работала, а в Москву ежедневно посылались сотни писем, телеграмм и радиосводок.

К чести Краснова, надо сказать, что он сумел скрывать от посетителей эту слабую сторону советской системы. Каждому иранцу, проникавшему в его кабинет, после долгого ожидания в приемной, Краснов являлся во всей мощи и блеске всесильного диктатора. Задержка в разрешении на отпуск четырех или ста покрышек оставалась для посетителей окутанной тайной. Под этой задержкой могло скрываться и личное нерасположение Краснова к просителю, и, конечно, его колоссальная занятость и, наконец… высшие политические соображения. Надо отдать должное способностям товарища Краснова: он умел за покрышками выжимать из просителей максимум для Советского Союза и не только денежной, но и политической. Когда Краснов отбыл в Советский Союз, то оставил по себе долго ненависть местного иранского купечества.

Краснова нельзя считать исключением в среде советских вельмож-хозяйственников: он является типичным для этой категории советских дельцов. Его можно было бы назвать маленьким паучком на службе у большого паука — государства-спекулянта.

Положение Краснова по отношению к Микояну было, конечно, незавидно, но если посмотреть, как использовал Краснов отпущенную ему крупицу власти, то паутина, сплетенная этим маленьким паучком, станет исключительным достижением человеческих способностей и человеческой подлости. Для того, чтобы подчинить и внушить страх перед всемогуществом системы, нужны ограничения хотя бы в виде запроса разрешения у Микояна на выдачу четырех покрышек. Нужно иметь выдающиеся организационные способности, чтобы Красновы стали мелкими винтиками, выполняющими одну и ту же дьявольскую работу заложения здорового мира и строительства мирового государства-рабовладельца.

Позднее, в 1948–1949 годы, в беседах с советским послом в Иране Садчиковым, я опять столкнулся с вопросом о советской спекуляции и миллиардных доходах. На этот раз вопрос стоял в плоскости сокрытия от иранского Министерства финансов факта спекулятивных прибылей от незаконных операций.

Яркий майский день 1945 года. Тегеранское радио сообщило о капитуляции Германии. Всю советскую колонию иранской столицы созвали на митинг. Большой сад при торговой миссии полон возбужденной толпой. Докладывал высокий сутуловатый полковник Р., на крыльце миссии устроили импровизированную трибуну, и речь была хорошо слышна всем.

— Победа! — громогласно начал докладчик. — Мы разбили Германию! Мы возвращаемся к мирному труду!

Я посмотрел на окружающих. К радости от окончании кровопролития примешивалось что-то… При упоминании о возвращении к мирному труду улыбки на многих лицах исчезли. Мирный труд означал возвращение на родину. До сегодняшнего дня каждый работник здесь не раз слышал от своего начальства страшную угрозу — «откомандировать на родину», — если нарушено какое-то правило или не выполнено какое-то приказание, — в ушах уже словно раздавался окрик-угроза: «В 24 часа откомандировать на родину!» Родина стала пугалом, и возвращение на родину — наказанием. Война закончилась, очевидно, все скоро вернутся домой. Это значит, сытая жизнь кончится, это значит, что надо будет снова голодать, жить в переполненных квартирах и строить новые осточертевшие пятилетки. Понятно, что улыбки исчезли у многих лиц.

— Наш народ победил, — продолжал докладчик, — но мы не можем успокоиться, мы должны быть бдительными. — Докладчик высоко поднял руку и еще раз повторил. — Да, мы должны быть бдительны!

В толпе уже никто не улыбался, было тихо.

— Мы должны и дальше развертывать нашу экономическую и политическую мощь, — гремел докладчик, — мы должны оказать поддержку нашим борющимся братьям. Китайские трудящиеся продолжают борьбу с империализмом, они ждут раскрепощения… Вопрос борьбы с Японией еще не разрешен, и Чан Кайши не может считаться нашим союзником.

Радость и возбуждение, невольно охватившие слушателей в начале митинга, постепенно развеялись. Перспектива новых войн, новых жертв и лишений ясно рисовались каждому. Дальше собрание шло, как полагается идти всякому советскому собранию. При упоминании имени товарища Сталина раздавались продолжительные аплодисменты. При упоминании о необходимости преодолевать трудности и «подтянуть пояса» тоже раздавались аплодисменты. Митинг закончился, сотрудники разошлись.

Все виденное и слышанное мной за полтора года, проведенные в Тегеране и Иранском Азербайджане, ясно говорило о том, что Иран вскоре будет ареной борьбы за власть. Вернувшись в Тегеран, я много слышал о том, что советские войска, временно занимавшие северный Иран, произвели тщательную геологическую разведку на нефть и что в Иранском Азербайджане, в провинциях Гилян и Мазандаран, разведка показала наличие больших запасов нефти. Воинские части проводили геологическую разведку под видом изысканий на воду и постройки артезианских колодцев, которые имели целью, конечно, облагодетельствовать бедное иранское население, страдавшее от недостатка воды в этих районах. Под этим предлогом составили подробную геологическую карту всего северного Ирана и оставалось найти способ для захвата исследованной территории. Такой попыткой как раз и была авантюра с организацией правительства Пешевари, о чем ниже.

Вскоре после капитуляции Германии генерала Зорина назначили председателем комиссии по репарациям с Германии, и он предложил мне ехать с ним. Одновременно посольство предложило остаться на работе в Иране. Мне не хотелось выполнять функции грабителя в Германии и я вздохнул с облегчением, когда из Москвы мне пришло распоряжение остаться в Иране. Сразу после этого я получил двухмесячную командировку в города Бендершах и Гарган: Бендершах «в прорыве» и я должен был наладить работу по ликвидации этого пункта.

Обстановка в провинции Мазандаран резко отличалась от обстановки в Азербайджане и работа советского консульства в Гаргане носила несколько иной характер. Дело в том, что во время коммунистического переворота в России большое количество туркмен, бывших русских поданных, перегнало свои стада на персидскую территорию и осело в Персии. По разным соображениям, советское правительство было заинтересовано в их возвращении. С одной стороны, наличие эмигрантов, не желавших возвращаться на родину, само по себе вредило престижу СССР на Востоке, с другой стороны, — у бежавших туркмен — большие стада и включение их в колхозы советской Средней Азии укрепило бы расшатанное хозяйство последних. Помимо этого, посольство было заинтересовано в вербовке среди туркменов агентуры для работы в Иране.

Консулом в Гаргане служил туркмен Алиев. Он обладал приятной, располагающей внешностью, получил хорошее образование и умел подойти к старикам-туркменам. По разным поводам Алиев устраивал приемы и встречи в консульстве.

Почетных гостей туркмен Алиев принимал в устланном дорогими коврами зале. Сидя по-восточному, на ковре, поджав ноги, облокотившись на шелковые подушки и попивая зеленый кок-чай с восточными сладостями или за азиатским жирным пловом, гости слушали сказочные речи о том, как хорошо теперь живется в Советском Союзе, как богато, сытно и свободно без эксплуатации и каких-либо притеснений живут в родной Туркмении. Старики приходили, слушали, пили и ели и все-таки сомневались: слишком убедительны были рассказы беглецов, которые постоянно просачивались из-за советской границы и рассказывали совершенно противоположные вещи.

В январе 1946 года меня вызвали в Тегеран к Христофору Георгиевичу Аганесяну, начальнику кадров посольства и одновременно генеральному консулу Советского Союза в Тегеране.

Генеральное консульство, как уже было сказано, помещалось в доме напротив советского посольства и играло роль главного вспомогательного учреждения по вербовке и укомплектованию советской агентурной сети в Иране.

Христофор Георгиевич, или Христик, как его звали за глаза сотрудники консульства и посольства, армянин по происхождению, выдвинулся из простых шоферов благодаря своему уму, беспринципности и недюжинным способностям. На него обратили внимание, как на человека исключительно способного в деле шпионажа.