Надвигается буря: читать начало книги онлайн

– Что за ребяческая тирания! – с досадой воскликнул епископ. – Куда же вы отправитесь?

– В Прованс. Я никогда не видел великих городов этой провинции и тех, что на Средиземном море; говорят, тамошнее побережье особенно прелестно в это время года.

Де Перигор взял еще понюшку.

– Конечно, мудро отойти в сторонку на несколько недель. Но пусть это не помешает вам вернуться сюда в июне, если таково будет ваше желание. Авторитет короля уже настолько ослабел, что с ним почти не считаются. А когда начнут заседать Генеральные штаты, со стороны двора будет куда как благоразумно не раздражать их зря, настаивая на выполнении таких вздорных приказов.

– Так вы уверены, что штаты все-таки будут работать и что король не распустит их после нескольких заседаний, как случилось с Собранием нотаблей?

– Он не посмеет, если хочет сохранить корону. – В звучном голосе епископа вдруг послышались надменные нотки. – Население пока еще чтит короля, а большинство даже любит его. Но в Генеральных штатах будут представлены ум, кровь и плоть Франции; и, если король попытается распустить их, он в одночасье станет врагом всего королевства. Своим решением о созыве Генеральных штатов он отдал себя в руки своих подданных; стоит им только собраться, их уже нельзя будет распустить, кроме как по их собственной воле. В этом я абсолютно уверен.

Глава 6

Дело Ревейона

Возвращаясь в Париж, Роджер чувствовал, что у него есть все основания для самодовольства. Многое из сказанного епископом Отенским он знал и раньше, но получил и много нового, и никогда прежде ему не приходилось слышать прогноз грядущих событий от кого-нибудь, кто мог бы сравниться с де Перигором по знанию нынешнего состояния дел, политической прозорливости и остроте ума. Вдобавок Роджеру удалось нарисовать столь искусно искаженную картину обращения с ним королевы, что, если его собеседник перескажет кому-нибудь его слова, это будет даже к лучшему; а сие было весьма вероятно, ибо де Перигор слыл великим сплетником. Только комендант Бастилии мог бы опровергнуть его рассказ о ночном заключении, а предстоящий отъезд в Италию подтвердит историю о его изгнании. Поэтому в будущем его станут причислять к тем, кто обижен на королеву, но никого не удивит, что он снова на свободе; и сам де Перигор советовал ему через несколько недель вернуться в Париж.

За беседой Роджера с епископом о политике последовали полчаса приятной болтовни об общих знакомых, и Роджер покинул домик в Пасси с твердой уверенностью, что, если кто во Франции и сумеет изловить свою рыбку в бурных водах Генеральных штатов, так это его хитроумный хозяин.

Вернувшись в наемную карету, Рожер велел кучеру отвезти себя в гостиницу, где он ночевал и завтракал, поскольку было уже пять часов вечера, и он решил лучше поужинать там, чем в каком-нибудь ресторане в центре Парижа, где можно было столкнуться с кем-нибудь из знакомых и пришлось бы снова рассказывать выдуманную историю о своем недавнем аресте. Кроме того, его все еще немного беспокоило, что шпионы герцога Орлеанского могли знать о находившемся у него письме королевы, и он не хотел давать им возможность установить за собой слежку.

Сегодня вечером ему предстояло много дел, и все его мысли уже занимали предстоящие труды. Когда карета добралась до сада Тюильри, он едва заметил, что из ворот сада выходит пехотная колонна, направляясь на восток необычайно скорым шагом; не больше внимания обратил он и на другой пехотный полк, спешно строившийся перед Лувром. Но когда карета повернула на юг, собираясь пересечь Сену, до его сознания вдруг дошли отдаленные звуки выстрелов, доносившиеся с другого берега, из восточной части города. Стрельба была беспорядочная, но время от времени раздавались мушкетные залпы, свидетельствовавшие о том, что происходит нечто серьезное.

Когда карета, перебравшись через реку, приостановилась у въезда в узкую улочку, Роджер высунул голову в окошко и окликнул группу зевак на углу:

– Из-за чего стрельба? Что там происходит в предместье Сент-Антуан?

Видя золоченую отделку у него на шляпе, большинство зевак отвечали ему лишь угрюмыми взглядами, но один рослый парень, похрабрее, крикнул:

– Там разоблачили шпиона королевы – одну из тех свиней, кому она платит за то, чтобы они снижали заработную плату рабочим, – и теперь жгут его дом, где он затаился. Чтоб он сгорел дотла!

Для Роджера была очевидна нелепость предположения, будто королева нанимает агентов, чтобы сбить заработную плату; но весь этот эпизод произвел на него тягостное впечатление, потому что у рослого парня было открытое, честное лицо и он явно верил в то, что говорил.

Добравшись до своей гостиницы, Роджер снова стал расспрашивать о причинах беспорядков, но ни от кого не мог добиться связного ответа. По-видимому, дело началось прошлым вечером как производственный конфликт на одной из фабрик, а на следующее утро вспыхнуло с новой силой и перешло в настоящий бунт, для подавления которого пришлось вызвать войска. Никто из тех, с кем он говорил, не мог ему объяснить, каким образом королева могла оказаться замешанной в подобном деле, но большинство были убеждены, что от нее-то все и пошло.

Раздраженный и возмущенный их готовностью верить злобным, ни на чем не основанным слухам о королеве, Роджер заказал ужин, съел его в мрачном молчании, потом поднялся к себе в комнату.

Распаковав вещи, купленные утром у торговца письменными принадлежностями, он разложил их на столе. Затем достал из вместительного кармана камзола письмо королевы и принялся за работу.

Задачу он поставил перед собой непростую: создать шифр внутри шифра, так что, если бы послание попало в руки кому-нибудь, кто уже знал личный шифр Марии Антуанетты или был так же искусен, как мастер-шифровальщик мистера Питта, все равно они бы не смогли расшифровать письмо, это в первом случае, а во втором, – если и смогли бы разгадать его шифр, то лишь с очень большим трудом. В то же время шифр должен был быть достаточно простым, основанным на нескольких несложных правилах, которые Роджер мог бы хранить в голове, чтобы, доставив повторно зашифрованную копию великому герцогу, объяснить ему, как можно будет вернуться к шифру королевы. Дело осложнялось еще и тем, что он не решался слишком сильно изменять начертание значков и их расположение, иначе, если бы у него похитили копию, всякий, знакомый с шифром королевы, с первого взгляда распознал бы подделку.

Больше часа он пробовал различные перестановки, пока не добился насколько возможно лучшего результата; затем начал чертить знаки на своем пергаменте, тщательно выписывая каждую букву, так что готовая перезашифрованная копия внешне напоминала оригинал. Закончив, он откупорил бутылку вина, принесенную с собою, промочил горло и занялся другими делами. После чего вложил копию в толстый конверт, где прежде находилось письмо королевы, подогрел с нижней стороны снятые им восковые печати и снова тщательно запечатал письмо.

Эта работа заняла у него добрых пять часов, так что полночь уже давно прошла, но Роджер еще и не думал ложиться спать. Вместо этого он снова сел за стол и начал письмо к мистеру Питту. Перед отъездом из Парижа в Фонтенбло он уже отправил одну депешу с общим отчетом о положении в стране, насколько он тогда мог его оценить. Но с тех пор у него состоялась неоценимая беседа с де Перигором, он говорил с самой королевой и целый вечер выслушивал мнения людей, принадлежавших к числу ее самых близких друзей. Кроме того, необходимо было объяснить причину, по которой он собирался временно забросить свою миссию и отправиться в Италию; так что письмо получалось довольно длинным.

К счастью, на бумаге он изъяснялся с той же легкостью, что и в устной беседе; его перо уверенно заполняло мелким почерком страницу за страницей, и все же было уже почти три часа утра, когда он наконец встал из-за стола и начал раздеваться.

В результате он проспал допоздна, но и проснувшись, не спешил вставать. Позвонив, чтобы ему принесли завтрак, Роджер неожиданно обнаружил, что мысли его обратились к сеньорите д’Аранда.

Он не вспоминал о ней с тех пор, как они расстались, но теперь ее продолговатое лицо и поразительные черные брови удивительно живо предстали перед его мысленным взором. Он праздно размышлял о том, что могло бы выйти между ними, если бы она осталась при дворе и, вернувшись из Италии, он последовал бы своему внезапному порыву продолжить знакомство с нею. Хотя знакомство это было очень кратким, она с самого начала не пыталась скрыть своего интереса и симпатии к нему. Очевидно, она не была кокеткой и отличалась прямотой, так что, если бы он повел осаду, весьма возможно, между ними мог бы начаться роман.

Роджер не стремился к браку, но, если бы у него и было такое намерение, он понимал, что нечего было и думать жениться на Изабелле д’Аранда. Для него это была бы блестящая партия, потому что она была дочерью одного из величайших людей Испании после короля Карлоса и семья ее владела несметными богатствами. Но по этой самой причине они никогда не позволили бы ей выйти замуж за простого дворянина со скромными средствами, каким был Роджер. Кроме того, будучи испанкой, она наверняка была католичкой, он же – протестант, а смешанные браки в те времена неизменно осуждались обеими сторонами.

Роджер отлично знал, что платонические чувства не могли бы надолго заинтересовать его, но не был уверен, что ему удастся сделать ее своей любовницей. Она долго пробыла во Франции, где в высшем обществе дозволялась постоянная безнравственность, чуть прикрытая изящным плащом тщательно соблюдаемых условностей, так что, вполне возможно, сеньорита уже побывала любовницей одного или нескольких мужчин, и в этом случае соблазнить ее не составит особого труда. Но, с другой стороны, она была не замужем, а значит, в силу принятых условностей, являлась запретным плодом для более щепетильных кавалеров; к тому же было известно, что королева относится очень строго к малейшему нарушению нравственности со стороны своих фрейлин. По зрелом размышлении Роджер счел маловероятным, чтобы у Изабеллы уже была любовная связь.

Конечно, выйдя замуж, она заведет любовника. Женщины ее круга выходили замуж за избранника своих родителей, для любви в подобном союзе не было места; выглядело бы неестественным, если бы после этого они не обзаводились целой чередой любовников. Но Роджер как-то не мог себе представить, чтобы Изабелла ложилась в постель то с одним, то с другим мужчиной. Она слишком сильно чувствовала, чтобы быть неразборчивой в связах. Скорее уж, думал он, она отчаянно влюбится в какого-нибудь мужчину, наделенного не только красивой внешностью, но и умом, и будет хранить ему верность, может быть, всю жизнь или, во всяком случае, пока он будет верен ей. Затем, когда он умрет или покинет ее, сердце ее какое-то время будет разбито, но, в конце концов, она справится со своим горем и найдет утешение в детях.

Если так, то будет не очень-то легко сделать ее своей любовницей, даже если бы представился случай. И все же сама сила и глубина ее чувств показывали, что, если ее пробудить, она будет способна на великую страсть; а Роджер, после того как узнал Джорджину, предпочитал женщин страстных, во всем идущих навстречу мужчине.

Но пока было не так уж важно, позволяла ли себе Изабелла галантные развлечения. За день до этого она покинула Фонтенбло, как и намеревалась, и теперь, вероятно, уже окончился первый этап ее долгого путешествия в Испанию. Он прикинул, что она, должно быть, остановилась на ночь в Петивьере или даже, возможно, добралась до самого Орлеана. Во всяком случае, когда он отправится в Италию, они с каждым днем будут удаляться друг от друга, так что незачем тратить время на пустые размышления.