Надвигается буря: читать начало книги онлайн

– Хо-хо! – воскликнул прелат. – Чем же вы вызвали такое неудовольствие его величества, что он одарил вас столь странным гостеприимством?

– Все эта старая история с де Келюсом. Я думал, что обвинение с меня снято и все это дело давно забыто, но, как оказалось, я ошибся. Отправившись подышать воздухом в Фонтенбло, я был узнан несколькими придворными и, не успев оглянуться, очутился в тюрьме.

– И долго вы там пробыли?

– О нет, хотя был уверен, что останусь там надолго, и пережил все полагающиеся по такому случаю душевные терзания. Очевидно, было решено, что по прошествии столь долгого времени мне довольно будет одной ночи в заточении, чтобы явственно представить себе, как неприятно было бы задержаться там намного дольше, если бы мне снова случилось согрешить. Когда я завтракал, ко мне пришел комендант и сообщил, что вместе с приказом о моем заключении он получил указания освободить меня на следующее утро.

– Вам повезло, что вы так легко отделались. Было весьма необдуманно возвращаться во Францию, не убедившись прежде в отмене приказа о вашем аресте. У людей господина де Кросна долгая память на такие дела, как ваше.

Роджер состроил гримасу.

– Не так уж легко провести ночь в тюремной камере, если думаешь, что можешь остаться там навсегда. Но отправил меня в каземат не начальник полиции. Все, кого я встречал в Фонтенбло, за одним исключением, сочувствовали мне, так что я уверен, что был бы избавлен от этого весьма неприятного переживания, если бы не злоба королевы.

– А! – пробормотал де Перигор, внезапно нахмурившись. – Так вы пострадали от этой женщины, привыкшей совать свой нос в чужие дела?

Роджер хорошо знал про сильнейшую и не совсем беспричинную вражду хозяина дома к королеве и намеренно сыграл на этом. Всего за три дня до того он мог убедиться во взаимности этой неприязни, когда королева заклеймила его друга, назвав его «этот недостойный священнослужитель». С циничной усмешкой он заметил:

– Я отлично помню ваш рассказ о том, как ее величество помешала вам получить головной убор кардинала, обещанный вам его святейшеством по рекомендации короля Густава Шведского; но я думал, что ваша вражда к ней могла несколько утихнуть с тех пор, как вам дали епископство.

– Дали! – презрительно отозвался де Перигор. – Епископство, с позволения сказать! Это жалкое епископство! Не знаю, было ли более неприятно их величествам назначить меня сюда или мне самому получить такую подачку! Они сделали это только потому, что такова была последняя просьба моего отца на смертном одре полтора года назад, и они едва ли могли не исполнить ее. Что до меня, мне тридцать четыре года и вот уже десять лет я достоин митры больше, чем кто-либо другой. Запоздало согласившись на мое назначение, король мог бы, по крайней мере, дать мне архиепископство Буржское, которое в то время было вакантно. Но нет, он отделался Отеном; эта епархия приносит мне нищенскую сумму – двадцать тысяч ливров в год.

В этот момент слуга внес на подносе бутылку в ведерке со льдом и два высоких бокала.

– Не угодно ли бокал вина? – осведомился епископ. – В этот час наше чувство вкуса еще достаточно свежо, чтобы оценить качество винограда, и я уверен, что вы найдете это вино вполне сносным.

Собственно говоря, это было «Гран Монтраше» семьдесят второго года, хранившее в своих золотистых глубинах солнечный свет давно прошедшего лета. Пригубив вино, Роджер поблагодарил хозяина за доставленную радость. Затем, когда слуга удалился, он возобновил прерванный разговор, заметив с улыбкой:

– Поистине печально, что узость взглядов их величеств лишила вашу милость возможности наслаждаться лучшими дарами обоих миров.

Этим он по возможности тактично намекал, что Пери-гор должен бы винить только самого себя за то, что его обошли, так как даже в ту распущенную эпоху его безнравственный образ жизни шокировал весь Париж, тогда как король и королева славились своим благочестием. Но епископ принял его слова всерьез и возразил:

– Друг мой, смешивать эти два мира – значит ничего не знать о действительной жизни. Как сотни других рукоположенных священников, и в том числе многих высоких сановников, как и я сам, я был призван Церковью без своего согласия, не чувствуя к этому никакого призвания. Женщины, как учит нас Писание, были созданы на радость мужчинам, и, следовательно, отказывать себе в праве наслаждаться ими было бы противно воле Божией, не говоря уже о человеческой природе. Если уж нам запрещено жениться, приходится прибегать к другим способам, и что в этом плохого? С незапамятных времен французские короли знали об этом и не возражали. По-моему, несправедливо ставить мне в вину, что я оказался в этих удовольствиях более счастлив, чем многие иные.

С другой стороны, будучи генеральным агентом по делам Церкви провинции Турень, я ревностно исполнял свои обязанности и проявил себя как способный администратор. Так что, когда мою кандидатуру на рукоположение представили королю, меня поддерживали ведущие церковные сановники Франции, которые ходатайствовали за меня перед королем и убеждали его проявить снисхождение к моим любовным историям, как к обычным юношеским увлечениям.

– Следует ли это понимать так, что теперь вы стали образцом праведности? – ухмыльнулся Роджер.

Де Перигор ответил такой же ухмылкой:

– Боюсь, совсем напротив. И мне не больше, чем прежде, нравится изображать священника. Но вы, вероятно, обратили внимание на мой костюм. Я обнаружил, что фиолетовое облачение епископа замечательно идет мне, так что в виде уступки нашей Церкви я велел сшить себе несколько светских костюмов того же цвета.

– А как относится к этому ваша паства? – спросил Роджер. – Когда, приехав в Париж недели три назад, я искал встречи с вами, мне сообщили, что вы уехали в свою епархию.

– Ах, – вздохнул епископ. – Тут дело было серьезное, и я не пошел на риск, дабы не обидеть прихожан светским нарядом. Хотите верьте, хотите нет, но я целый месяц изображал почтенного священника. К несчастью, я так отвык от этого, что однажды во время мессы позабыл порядок ритуала. – Рассмеявшись, он продолжал: – Я никогда прежде не посещал свою епархию, считая, что вполне достаточно время от времени отправлять им пасторское послание, благочестивое до тошноты; молю Бога, чтобы больше никогда мне не пришлось побывать там. Но эта поездка была необходима, так как я хотел, чтобы меня избрали представителем духовенства епархии на предстоящей встрече Генеральных штатов.

– Судя по сообщениям газет, вам это удалось, и я приношу свои поздравления вашей милости.

– Тысяча благодарностей. – Де Перигор грациозно наклонил голову. – Впрочем, исход выборов был предрешен. Я угостил этих бедолаг-священников таким обедом, какого они в жизни не видывали, и внушил каждой влиятельной женщине лестную уверенность, будто мечтаю переспать с нею. Но теперь, когда меня избрали, я и знать не хочу, что они там обо мне думают. Мне это настолько безразлично, что, изнывая вдали от цивилизованного Парижа, я отряхнул прах Отена с ног своих и помчался прочь в своей карете в девять часов утра Пасхального воскресенья.

Раз уж разговор зашел о Генеральных штатах, Роджер не дал ему снова уйти в сторону:

– Встреча Генеральных штатов столько раз откладывалась, что начинаешь сомневаться, соберутся ли они когда-нибудь.

– Этого можно не опасаться, – быстро уверил его де Перигор. – Отсрочек невозможно было избежать. Вы, как англичанин, плохо представляете себе, что это собрание значит для Франции и какое бесчисленное количество вопросов пришлось решить, прежде чем оно стало возможным. Мало того что штаты не собирались на протяжении семи поколений, когда они и собирались, то представляли далеко не всю нацию; но в нашем теперешнем критическом положении созывать непредставительное собрание было бы совершенно бессмысленно. Вследствие этого почти все предшествующие прецеденты оказались более чем бесполезны. В сущности, это первые всеобщие выборы в истории Франции, и нам пришлось выработать принципы, на которых они должны были строиться, практически с нуля. В прошлом году я несколько месяцев помогал в этом господину Неккеру и знаю, что этот вопрос буквально начинен трудностями.

– Какого вы мнения о господине Неккере? – перебил его Роджер.

– Он весьма способный финансист, но крайне неспособный государственный деятель, – ответил де Перигор. – Только финансовый гений мог удерживать казну от банкротства все долгие месяцы, ушедшие на подготовку к выборам; но во всех остальных отношениях он человек очень средний. Он мыслит недостаточно масштабно, чтобы охватить широту вопросов, поставленных на карту, а его либеральные наклонности продиктованы скорее сентиментальностью, чем истинным пониманием нужд нации. Год назад я возлагал на него большие надежды, но теперь я лучше узнал его и очень скоро заметил, что его действиями на девять десятых управляет тщеславие. Если бы в минуты кризиса он не прислушивался к разумным советам своей дочери, я убежден, что публика давно уже распознала бы в нем человека из соломы.