Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Те, кто принимают это свидетельство, но всё же желают сохранить за сосудами мозга их роль, могут заявить, что если и не всегда серия органических движений управляет ходом идей, то, тем не менее, движению идей соответствуют возбуждения в мозговых нервах. Таким образом, то органическое движение возбуждает мысль, то побуждение ума, дающее ход мысли, тотчас же вызывает ничтожное движение нерва, — своего прислужника. Ясно, что ум, имеющий силу приводить в движение мою руку по приказу моей воли, тем более сможет произвести определённое движение в мозге; но как только мы допустили побуждение ума, то какая необходимость ограничивать его действие? На кой чёрт эти бесплодные рассуждения о фактах, проверить которые невозможно? Движения самого ума — вот что нас интересует, а не физиологические процессы, которые могут им сопутствовать[69].

Впрочем, как бы ни функционировал мозг, подчиняется ли он полностью командам, которые отдают ему ассоциации идей во время наших сновидений, или он передаёт душе время от времени некоторые предупреждения от органов, — неважно, — роль ума как зачинщика будет всегда, по-моему, куда более великой, по крайней мере, у человека здорового. Следует только отметить, что ум будет поочерёдно проходить через состояния активности и пассивности, наблюдения чего стали для меня исходной точкой экспериментов, которые привели меня к тому, что я стал произвольно управлять ходом своих сновидений. То он позволяет идеям следовать по прихоти связей, которые их объединяют, и которые мы называем ассоциациями: это приводит к тем в высшей степени бессвязным сновидениям, когда самые чудовищные абстракции и наложения смешиваются с проблесками правдоподобия и разума. То, очарованный или заинтригованный какой-либо одной из идей, которые следуют друг за другом и воздействуют на него, он её задерживает, цепляется за нее и принимает тогда направление сновидения, не замечая этого.

Следующий пример прояснит это различие.

Предположим, мне сниться, что я еду по железной дороге; места, через которые я проезжаю, лица, которые меня окружают, тысячи пустяковых событий, которые всё это сопровождают совершенно не пленяют моего внимания. Однако, такая поездка в вагоне вызвала воспоминание одного города, который я когда-то посещал. Я переношусь туда и вот я уже на мосту, полным суетящегося народу, из-за некоторых других стихийно возникших воспоминаний. Но на что же может глазеть эта толпа, собравшаяся на парапетах? Не бросился ли кто-то в реку? Не пытаются ли лодочники спасти его? Здесь, мой ум, без тени сомнения, принимает направление сновидения, которое его занимает; он уже сам начинает провоцировать последовательность картин, которые разворачиваются перед ним; оставляя ещё некоторую свободу ассоциациям идей, но не позволяя им больше резко перепрыгивать от одного предмета к другому, и терять из виду главную идею, к которой он привязался. Как только у меня возникает мысль о тонущем человеке, моё воображение сразу же рисует мне картину, в соответствии с этой мыслью. Всё что я себе представил, как должное произойти; все те события, навстречу которым шёл мой ум, неважно, привлекал он их или отвергал, не замедлили осуществиться во всех деталях. Итак, я вижу человека, барахтающегося в воде, приближающуюся к нему спасательную лодку, матроса с крюком в руках, который пытается подцепить его им за одежду и т. д. Это главенство ума над сновидением совершенно не мешает, впрочем, свободным ассоциациям идей предоставлять детали; так, если я когда-либо видел подобную картину, то тонущий человек может быть похож на того, которого изобразил художник. Одежда спасателей, вид прибрежных домов, масса второстепенных мелочей, проявляются самые странные на вид связи, отнюдь меня не удивляя. Утопающий, образ которого взят с одной картины, напоминает какого-то моего знакомого; и нет ничего удивительного в том, что этот знакомый тотчас же захватывает моё внимание. Всё это совершенно не препятствует моему воображению идти дальше, и самому вызывать все перипетии разворачивающейся драмы. Теперь, если в моём уме возникнет страх того, что лодка может перевернуться, то вполне вероятно, что это и произойдёт с быстротой мысли. И наоборот, если у меня возникнут идеи со спасением, то я тут же могу оказаться рядом со спасённым, поздравляя его от всего сердца и дружески пожимая ему руку. Пожимал ли я ему уже руку на балу, осыпая его комплиментами по какому-то счастливому событию в его семье? Тогда, быть может, этот бал восстанет перед глазами моего ума. Я увижу себя танцующим вальс; ассоциация идей вступает на другой путь, и мой ум, с этого момента прекращает уделять этому управляющее внимание; вновь могут последовать самые разнородные и запутанные события, не управляемые никакой главной идеей, не давая мне никакой возможности выяснить, по пробуждении, как они связаны друг с другом, при условии, что я смогу их вспомнить.

Вернёмся к одной из фаз этого сновидения. Если в момент, когда человек был в воде, ход моих идей заставил бы меня сновидеть, как я сам его спасаю, то это я оказался бы с крюком в руках, это я ранил бы его, пытаясь спасти его; быть может даже я убил бы его, если бы у меня возник страх этого, поскольку мы знаем, что бояться чего-то в сновидении — это самый надёжный метод это вызвать. Тогда я мог бы изобразить горе его семьи, я заливался бы слезами; и вместо того, чтобы быть на балу, мне приснились бы похороны погибшего в церкви. Наконец, если благодаря какому-нибудь новому повороту идей, память приведёт меня внезапно к воспоминанию совершенно другого человека, с кем я встречался на какой-нибудь процессии, но также и при каких-то весёлых событиях, то это новое воспоминание разорвёт нить текущих событий, направляемых умом; тогда катафалк исчезнет, его место займут новые декорации и ум войдёт в свою пассивную роль, указанную выше.

Вот как проявляются поочерёдные феномены активности и пассивности. Вот как образы вызывают один другого и сменяют один другого в сновидениях, вот как самые неоднородные на вид сцены и картины всегда тесно связаны законом ассоциаций идей, когда не вмешивается ни одна материальная причина.

Если же говорить о роли мозговых нервов, то я сказал, что они подобны струнам скрипки под пальцами музыканта. Они могут вибрировать, они могут издавать звук, но они всего лишь инертный инструмент, а мелодию создаёт вдохновение музыканта.

И теперь, возвращаясь к началу сновидения, которое мы только что разобрали; если спросить, как сначала возникла идея поездки по железной дороге — первое звено из ряда описанных впечатлений — я отвечу, что оно могло бы быть вызвано простым родством предшествующих идей, стихийно связанных, и отправная точка которых предшествовала сну, или же благодаря вмешательству какой-то физической причины, внутренней или внешней, как то: движение крови, или скрип засова, или какой другой звук, способный вызвать, по аналогии ранее воспринятых ощущений, идею езды на поезде.

Если бы мне пришлось принять какую-либо классификацию сновидений по признаку их первопричины, то я разделил бы их просто на три категории:

1) Сновидения, обусловленные только ассоциацией идей.

2) Сновидения, вызванные внутренними ощущениями.

3) Сновидения, вызванные внешними причинами.

Но поводу влияния физических ощущений на создание сновидений, я обращаю внимание физиологов на странный факт, что иногда малейшее внешнее или внутреннее впечатление тотчас же явно вводит в сновидение новый элемент, в связи с которым оно находиться, а иногда, наоборот, достаточно сильный звук проходит незамеченным; какая-либо интенсивная физическая боль остаётся заторможенной, забытой во время сна, так что иногда сняться приятные вещи во время существования вполне реальной боли. Следует ли из этого заключить, что даже во время глубокого сна, имеются колебания физической чувствительности или же есть такие моменты, когда ум настолько пленён объектом своих сновидений, что он теряет тогда и малейшее внимание к предупреждениям органов, чего он не мог бы сделать в бодрственном состоянии, находясь под властью какой-либо сильной озабоченности?[70]

Тогда как лёгкий внутренний недуг, ещё неощущаемый во время бодрствования, иногда значительно влияет на природу сновидений, как то заметил ещё Гиппократ, крайне острые боли, например, зубная боль, которая обычно оставляет полную свободу ассоциациям идей, если сон сможет одолеть эту боль. Продолжается ли эта боль? Приводит ли она к сновидениям, в которых она играет какую-либо роль? Редко когда такое случается с первой же ночи, когда возникает боль, что, кажется, указывает на то, что сама эта боль действует тогда на сновидение в меньшей степени, чем воспоминание об этой боли, ощущавшейся несколько дней подряд, и это воспоминание оказывается связанным со многими другими и может часто образовывать ассоциации идей.

Г-н Лемуан сделал очень мудрое замечание, «что ощущение внешних объектов является редким во время сна и обычно спутано, и если бы оно было более частым и более ярким, то оно растормозило бы органы. Оно не является достаточно живым, — добавляет он, — для того, чтобы настоящие ощущения, рождающиеся в нашей душе, могли бы войти в поле нашего сновидения, не напомнив нам о реальности». Но он рассуждает, не учитывая феноменов ретроспекции[71], которые ни он, ни его предшественники не заметили.

Мосле этого вопроса о влиянии органов на ум во время сновидения, естественно возникает ему противоположный, который сводиться к исследованию частичного или неполного действия, но вполне реального, которое ум может, в свой черёд, оказывать на органы в некоторых состояниях душевного возбуждения, которые не исключают глубокого сна. Это действие (которое не следует смешивать с действием чувства инстинктивной настороженности, результатом которого являются автоматические движения), когда оно проявляется, по-моему, мешает сну осуществлять функцию отдыха гораздо в большей степени, чем суматошные сновидения, в которых принимает участие один только ум. Хотя у меня нет наблюдений на этот счёт, и хотя я отношу факты этого порядка скорее к патологической физиологии, чем к изучению сновидений как таковых, тем не менее, я обращаю внимание всех тех, кто нацелен на самостоятельное изучение природы этих мучительных усилий, которые иногда свершает душа в некоторых мучительных сновидениях для того, чтобы пошевелить телом или издать крик. Главным образом, я буду говорить о настоящем волевом действии, которым душа восстаёт против поработивших её иллюзорных образов, и которые она прекращает благодаря пониманию их нереальности, и душа резко стряхивает сон и заставляет тело проснуться. Это необыкновенное усилие больше не направленно против какого бы то ни было одного из наших членов; но против всех; оно действует в одночасье на весь организм, оно кажется сжимает грудь и внутренности; имеется совершенное чувство своей энергии в момент, когда оно возвращает нас к реальной жизни. Сопротивление органов, их нежелание подчиниться заставляет почувствовать, лучше чем при любых других обстоятельствах, душевно-телесную двойственность.

Я возвращаюсь к труду г-на Лемуана, разбор которого привёл к стольким отклонениям. В главе, озаглавленной «О способностях души во время сна», автор, заявив о своём принятии самого общепринятого разделения таковых на: чувствительные, разумные и деятельные, также принимает подразделения, которым я и сам с большой охотой буду следовать, каждый вопрос как раз заслуживает такого отдельного рассмотрения. Подводным камнем здесь возможно будет возвращение к некоторым уже рассмотренным предметам, которые вновь появятся; но во всём следуя порядку параграфов г-на Лемуана, я не считаю необходимым упоминать их совершенно отдельно.

Сначала я перейду к тому, что сказано о физической чувствительности, как внутренней, так и внешней. Сон в особенности нападет на первую, тогда как, под её влиянием, вторая достигает иногда, наоборот, своей наивысшей степени интенсивности. Это признанный факт, возвращаться к которому не целесообразно.

Посмотрим же на некоторые предположения.

Душевная чувствительность.

«Чем сильнее образ сновидения разукрашен и прорисован, — говорит г-н Лемуан, — тем яснее и точнее идеи, тем более ярки и пылки чувства, и тем более состояние нашей души отклоняется от настоящего и восстанавливающего сна».

Я признаю отчасти вторую часть этого предложения, а именно, что если душа во время сновидения оказывается жертвой страстей, то она, в общем, оказывает на организм неприятное действие, которое мешает сну быть восстанавливающим; но что касается первого утверждения, а именно якобы несовместимости чётких образов и связных идей с настоящим и восстанавливающим сном, то я это уже категорически отверг, будучи убеждённым, что чёткость образов, когда они связаны с приятными и спокойными картинами, наоборот, является одним из признаков лучшего и более глубокого сна.

Следующее мнение кажется мне не менее ошибочным: «Страсти всегда ведут себя и в самых отвратительных сновидениях, и в самых красивых так же как и во время бодрствования и по тем же законам. Чувства сна очень напоминают чувства бодрствования, как и чувство добра не ослабляется в наших сновидениях (стр. 180)».

Страсти не всегда ведут себя в сновидении так же, как и в бодрствовании, так как они часто внушают сновидцу причудливые и неописуемые желания, которые он не понимает даже по пробуждении.

Чувства сна иногда слабо напоминают чувства бодрствования, но чувство добра может оказаться извращённым в сновидении до такой степени, что совершение каких-либо чудовищных или безумных (с точки зрения реальности) поступков может показаться в сновидении совершенным пустяком.

Нот почему одна молодая и очаровательная дама, привыкавшая к самым аристократическим нравам, призналась мне однажды, что она увидела в сновидении одного своего знакомого толстого господина поданным на стол в качестве жаркого; хозяин стола расчленил его совершенно спокойно и, совершенно не удивляясь этому, она сама протянула свою тарелку, чтобы ей положили кусок этого мяса.

Явление перехода посредством замещения образов[72],которому обязаны сновидения этого рода, впрочем, не является единственным, которое приводит к подобным результатам. Вскоре мы увидим, что обострение душевной или физической чувствительности, сосредоточенной во время сна на какой-то частной идее или на какой-то части нашего организма, достаточно часто, благодаря нарушению душевного равновесия, внушает нам такие желания и заставляет совершать нас в сновидении такие поступки, которые, будь они совершены в реальности, свидетельствовали бы о мании или безумии.

«Как воображение может увеличить яркость наших чувств, — продолжает г-н Лемуан, — как оно делает из самого слабого звука раскат грома, так и сновидение украшает или уродует всё, что оно создаёт. Только в состоянии спокойного и хладнокровного бодрствовании, когда вещи представляются ему такими, какими они есть, художник может с любовью плыть по океану красоты; только тогда, когда вдохновение, энтузиазм и даже бред овладевает им, когда чувствительность поднимается до самого высокого уровня, любовь и чувство прекрасного порождает в его воображении модель или идеал, к которому он стремиться. Именно это сверхобострение всех чувственных способностей, и в особенности эстетических чувств, приводит нас временами в восторг; его нужно ждать, не опережая. Но если и есть такое время и такие условия, которые будет для этого более благоприятными, и которые его вызовут, так это — время сна. Отсюда эти редкие и возвышенные видения, которые сновидения с яркостью представляют художнику, музыканту, поэту. Отсюда та соната дьявола, которую Тартини тщетно пытался написать во время бодрствования, и которую он услышал в сновидении, и куски которой он восстановил по памяти после пробуждения. Но и отсюда также те отвратительные фигуры, все те ужасные чудовища, все те уродливые формы, все извращённые прихоти, которые объединяют в одном теле всё то, что природа, в свои моменты заблуждения, вытаскивает из хаоса (стр. 182)».

Я с большим удовольствием процитировал этот красноречивый отрывок. Автор, как и я, признаёт несопоставимую интенсивность эмоций, которые можно испытать в сновидении, оправдывая тем самым очарование и интерес, который можно дать идее овладения своими сновидениями и их управлением.

О рассудке.

[69] Доказательство того, что начинание картин сновидения часто принадлежит уму будет приведено на основании многочисленных наблюдений, представленных в третьей части этой книги. Оно сводится к тому факту, что очень часто достаточно возжелать или убояться (в сновидении), чтобы появился нужный образ или произошло определённое событие. — прим. автора.

[70] Этому было дано объяснение Павловым в учении о «фазовых или гипноидных состояниях», возникающих в ответ на торможение рефлексов. Сюда относится фаза уравнительная, при которой различные по силе и качеству (значению) раздражители вызывают одинаковые по величине реакции, парадоксальная фаза, при которой сильный раздражитель вызывает слабую реакцию, а слабый раздражитель — сильную реакцию, и ультрапарадоксальная фаза, при которой положительный раздражитель начинает вызывать отрицательную, а отрицательный — положительную реакцию. Наконец, самой глубокой в смысле болезненного изменения является фаза торможения, при которой невозможно вызвать никакие реакции. Фазовые состояния — стадии все углубляющегося торможения — представляют переход от нормального состояния к полному прекращению деятельности. — прим. И.Х.

[71] См. третью часть книги. — прим. автора.

[72] См. стр. 151 и также третью часть книги. — прим. автора.