Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Моро (де ла Сарт) продолжает свою статью несколькими соображениями насчёт сомнамбулизма и даже магнетизма [гипнотизма], которые он считает патологическими видоизменениями сна и сновидений. Он приводит многочисленные факты в поддержку этого мнения, которое разделяю и я, и заканчивает рассуждениями, которые мне кажутся отнюдь не устаревшими:

«Магнетический сомнамбулизм [вызванный гипнозом], если избавить его от всего того чудесного, что часто ему приписывают очевидцы этого исключительного явления, сведётся к экстатичной или каталептической сонливости: только он не проявляется стихийно, но настаёт при определённых условиях и приводится в действие третьим лицом, посредством силы его нервной системы в частности или всего его организма.

В этой ситуации, которая, по-видимому, может быть спровоцирована лишь у малого числа людей, к тому же, особого склада, мозг находиться, как и при сомнамбулизме и в куда большей степени, чем во время естественного сна, в полной изоляции от внешних объектов.

Последовательность, сочетание идей оказывается заметно изменённой и более активизированной сосредоточенным состоянием возбуждения и экзальтации головного мозга. Люди, помещённые в подобную ситуацию, вдруг приобретают своего рода ясновидение или интуицию относительно своих болезней, и могут гораздо быстрее, чем во время бодрствования прийти к некоторым познаниям, которые относятся к их настоящему положению, как телесному, так и душевному».

Это последнее суждение кажется мне совершенно справедливым. Таков, по-моему, секрет большинства получудесных фактов, которые связаны с естественным или искусственным [те. гипнотическим] сомнамбулизмом. Связь, которая устанавливается между спящим и бодрствующим позволяет объединить ведомое и обдуманное направление одного к крайней сосредоточенной ясности другого. Одновременно, это приводит к исследовательской логике и тонкости восприятий, которыми никогда не обладали одновременно ни спящий человек, ни бодрствующий. Отсюда — чрезвычайная проницательность, как для открытия мест и природы некоторых внутренних недугов, ещё неощутимых в состоянии бодрствования, так и для предвидения, благодаря индуктивному мышлению и с помощью инстинктивных рассуждений величайшей точности определённых будущих событий, которые уже существуют так сказать в зародыше, и чьё свершение будет всего лишь развитием ряда следующих друг за другом фактов. Но с патологической точки зрения, чтобы это ясновидение было рациональным и заслуживающим доверия, спящий [сомнамбул] должен обращать свой взор на свой собственный организм, а не на организм другого; поэтому к ясновидению последнего случая я не питаю ни малейшего доверия. Впрочем, я не буду заниматься обсуждением этого рода фактов; это вывело бы меня за пределы области моих личных наблюдений, в которых я желаю оставаться.

Немного выше мы видели, что Моро пытается выделить галлюцинации в отдельное явление. Галлюцинации, которые он приписывает каталептичным, вызывают у него идею нового психологического разделения. Я же, который не будет исследовать эти аномальные состояния с точки зрения их патологических причин, буду употреблять слово галлюцинация только в смысле любой иллюзии, которая не проистекает из естественного сна; я лишь замечу, что это явление ничем не отличается по своим результатам от обычного сновидения, если под ним понимать представление взору ума объектов, которыми занимается мышление, когда имеется полная изоляция от внешнего мира. Различие между галлюцинацией и сновидением могло бы существовать в физических условиях, которые обуславливают видение, но совсем не в характере этого видения, как такового. Чем бы ни был естественный сон, который, через онемение тела, заставляет нас потерять чувство окружающей реальности и позволяет уму сосредотачиваться на какой-то идее со всей своей воображательной силою, или же тот же эффект будет вызван каким-нибудь материальным возмущением в нашем организме, конечный результат будет таким же. Необходимо упразднение любого света извне, чтобы картины волшебного фонаря [проекционного аппарата] проявились чёткими и цветными на экране, на который проецируется их образ; но выполняется ли это условие возвращением ночи, или же плотным закрытием штор в ясный день — характер явления от этого отнюдь не меняется.

Эскироль не колеблясь пишет: «Мнимые ощущения галлюцинирующих являются образами их идей, воспроизводимых памятью, сопровождающихся воображением и персонифицирующихся привычкой. Тогда человек сновидит наяву».

Таково мнение и Рубо-Люса и Фодере.

Итак, мы переходим к современникам, пройтись по всем писаниям которых я совсем не претендую, поскольку в них редко встречаются новые идеи, главным образом с точки зрения рационального анализа феноменов сновидения. Мэн де Биран оппонирует Жуффрою. Г-н Лелу пытается держать равновесие между этими двумя авторами. Раттьер излагает почти такие же идеи как и Дугалд-Стюарт, оспаривая мнение об остановке внимания, исповедуемое Моро (де ла Сартом), против которого он приводит такой аргумент:

«Сон не останавливает деятельность души, но лишь власть воли как на телесные органы, так и на порядок и ход наших мыслей; ум сохраняет лишь способность обращать своё внимание на последовательности идей или понятий, которые в нём протекают, поскольку иначе было бы невозможно объяснить, как душа во время сновидения запоминает свои сновидения, так как хорошо известно, что мы вспоминаем и можем вспомнить только то, что было целью нашего внимания»[51].

И своей «Физиологии человека» д-р Аделон допускает возможность сна без сновидений, как и многие из его предшественников; но сила истины такова, что логика приводит его к противоречию самому себе по этому такому важному и спорному вопросу, когда он пишет: «В зависимости от глубины сна, человек сохраняет или нет память на свои сновидения».

Противоречить этому будет также и Бриер де Буамон, который, в согласии с Жуффроем, приходит к таким строгим выводам: «Возражали против сновидения, справедливо называемого отдыхом ума, что его часто не бывает и что многие пробуждаются без сновидений. Это возражение не имеет оснований. Один решительный опыт не оставляет ни единого сомнения на этот счёт. Если бы вы были окружены спящими людьми, и если бы сон не смог приблизиться к вашим векам, то вы были бы свидетелем телодвижений, слов, действий, которые являются такими показателями сновидений, что будет достаточно напомнить их тем, кто якобы ничего не видели во сне, чтобы поставить их в колею воспоминания сновидения. Это забвение сновидения после сна не более необычно, чем то, что имеет место в бодрственном состоянии, когда человек к концу дня не вспомнит и сотой части тех мыслей, которые у него были»[52].

Доктор Аделон со своей стороны ниспровергает мнение тех, кто отрицают действие воли во время сна. Опираясь на опыт Кондиллака, он говорит: «Иногда во время сна осуществляется настоящая умственная работа, которой, кажется, управляет воля. Часто внезапно с лёгкостью разрешают трудности памяти, рассуждения, воображения, которые не могли победить во время бодрствования. Человек удивлён ясностью своих идей и лёгкостью, с какой он их тогда выражает. Нет сомнений, что это происходит от того, что деятельность ума полностью сосредоточена на одну цель, и не отвлечена никаким другим действием».

Такое же отсутствие отвлечения, такая же сосредоточенность жизненных сил, в то время когда действия бодрствования остановлены, приводит к экзальтации всех эмоций чувственного порядка. «Функции внутренних органов, которые обычно приводят в движение страсть, также являются изменёнными; дыхание замедляется, становиться прерывистым; сердце стучит сильнее. Человек, находящийся под давлением кошмара или инкуба, оказывается в таком же состоянии агонии, как если бы он был жертвой самого реального страдания».

II этом пункте, я полностью согласен с процитированным мною автором, и я также приведу следующее, согласное с моими личными наблюдениями, заявление: «что человек иногда пытается выяснить, реальны ли те сцены, которые предстают пред его глазами, или же они всего лишь плоды его сновидения, и тогда он может в большей или меньшей мере продолжить их, переделать их как ему будет угодно, или же прервать их пробуждением, если произойдёт что-то не так»[53].

Но по вопросу ясности [осознанности] идей в сновидении, и делании умственных работ, которые там можно совершить, я склонен придерживаться мнения промежуточного между мнениями Мюллера и Кабаниса.

Мюллер говорит: «Иногда случается, что человек в сновидении рассуждает с большей или меньшей правильностью. Он размышляет над вопросами, и он радуется, если находит решение. Однако, когда он проснётся, то часто обнаруживается, что решения, которые он считал найденными, оказываются чисто иллюзорными, и что то решение, которому он радовался лишено здравого смысла».

Кабанис, наоборот, написал: «Иногда в сновидении у нас возникают идеи, которых у нас никогда не бывало. Например, нам сниться, как мы беседуем с каким-то человеком, который говорит нам нечто, чего мы не знали., Ум и в самом деле может продолжать свои поиски в сновидениях; определённая цепочка рассуждений может привести его к идеям, которых у него не было; он может проводить по своей воле, так же как он то делает и в бодрствовании, расчёты, которые показывают ему будущее; наконец, определённые последовательности внутренних впечатлений, которые согласовываются с предшествующими идеями, могут привести в действие все силы воображения, и даже представить человеку какой-нибудь исход событий, подробности о котором он услышит (в сновидении) в каком-нибудь обычном разговоре»[54].

Думаю, здесь уместно сделать важные различия, в зависимости от характера умственной работы, о которой идёт речь. Работа, которая требует разумного применения массы сложных понятий, приобретённых изучением в реальной жизни, сравнений, рассуждений и последовательных умозаключений, так вот, эта работа, как правило, будет выполнена плохо. И, наоборот, та работа, которая требует больше вдохновения, чем хладнокровия, и для которой частичное опьянение не является помехой, та работа, при которой ум работает с простой, однородной материей, когда цепочки идей раскручиваются сами, как при простых математических вычислениях, например, или же, когда главными являются воспоминания и сравнения по аналогии форм, как при сочинении музыки, писании картин и при архитектурных композициях, так вот, эта работа может иногда исполняться превосходно.

Этот вопрос будет раскрыт немного позже в третьей части этой книги, посвящённой практическим наблюдениям. Там я попытаюсь объяснить и подтвердить на некоторых примерах то, что здесь я только упомянул.

У меня есть основание верить, что мои взгляды насчёт возможности управлять своими собственными сновидениями не были, по крайней мере, априори, неблагожелательно встречены знаменитым прусским физиологом, поскольку он также сказал: «Когда сновидение слишком близко подбирается к бодрственному состоянию, тогда человек хорошо чувствует, что он видит сон и, несмотря на глубокое убеждение, что это так, он может, тем не менее, продолжать видеть сон»[55].

Другой отрывок из книги того же автора также может его авторитетом поддержать некоторые из способов, которые, как я считаю, касаются управления сновидениями. «Свет горящей лампы, как и её угасание, во время сна человека, — пишет он, — оказывает определённое влияние на сновидения. Прекращение какого-то звука, к которому человек привык во время сна, вызывает в душе определённые идеи, так же как и возникновение непривычного звука»[56].

Определённо, если сразу же принять эти два существенных момента — действие воли во время сна, и действие внешних раздражителей на ход идей спящего человека — то мы будем не далеки от того, чтобы признать, что сновидения можно изменять и даже управлять ими по воле.

Я уже упоминал Бриера де Буамона. Чтобы точно следовать хронологическому порядку, мне следовало бы сказать сначала о статье «Сон», опубликованной в 1841 г. в «Новой Энциклопедии» знаменитым апостолом социализма г-ом Пьером Леруа.

Этот автор, сперва, и главным образом, старается показать, что этот предмет является пока одним из наименее освещённых человеческими познаниями; он сразу же нападает на самых именитых психологов и физиологов современной науки, чтобы показать, что ни одни, ни другие не дали сну и сновидениям удовлетворительного объяснения.

Теории Маженди, Биша, Гассенди и школы Лейбница очень подробно им раскритикованы. Он даже не пощадил Жуффроя: «Странный результат физиологии и психологии, обучаемой сегодня, — пишет он; — если я спрашиваю физиолога, в чём состоит сон, то он сразу же кивает на душу, поскольку, согласно ему, тело не представляет других явлений, кроме умаления в состоянии бодрствования. Ведь только душа, или, как говорят физиологи, разумная жизнь может объяснить сон. Временное прекращение или остановка разумной жизни — вот последнее слово физиологов; но когда я обращаюсь к психологам, — всё наоборот. Они кивают на тело; они не хотят слышать, что их душа спит, что она входит в особое состояние, что во сне она отличается от себя в бодрствовании. Это тело, — говорят мне они, — подвержено особому состоянию, которое они называют сном; душа слишком благородна, чтобы спать. Результатом этих двух наук, на данный момент, является отрицание существования сна, поскольку ни тело, ни душа не изменяются, и что физиологи и психологи поочерёдно отсылают друг к другу».

Заключение г-на Пьера Леруа и выражение его личного чувства таково: «наша сущность не является ни мышлением, ни материей; другими словами, наши идеи относительно мышления и материи как о независимо существующих — не что иное, как химеры и иллюзии; на самом деле нет ни чистого мышления, ни чистой материи».

Видим, для того чтобы удержаться посередине между психологами и физиологами, философ-социалист, отрицая изолированное существование мышления, сам впадает в материализм, который можно было бы называть чистым. Наша задача совсем не в том, чтобы вести дискуссии на этом поле, ограничимся здесь лишь тем, что в глазах г-на Пьера Леруа «сон не есть ни отключение души, ни отключение тела, но, наоборот, совместная работа души и тела, как и бодрствование, т. е. состояние, которое зовётся разумной жизнью, продолжается под другим видом, отличным от такового в бодрствовании, равно как и то что зовётся органической жизнью также продолжается под видом, отличным от вида, который эта жизнь имеет во время бодрствования».

Наконец, «что глубокое изучение сновидений должно стать единственным способом для достижения познания сна».

Всем вышеизложенным материалом я показываю, насколько разняться и противоречат друг другу взгляды многих писателей, которые приступали, более или менее прямо, к вопросу о сновидениях. Академия Душевных Наук, кажется, приняла к сведению это отсутствие метода, этот недостаток точных данных, обнаружив в каком плохом состоянии находится познания этой столь интересной ветви физиологии человека, когда она в 1854 году объявила уже упомянутый выше конкурс[57].

[51] Cours complet de philosophic, par M Rattier, t. II, p. 422. — прим. автора.

[52] Briere de Boismont. De l ’identite du rêve et de la folie. — прим. автора.

[53] Adelon. Physiologie de I’homme: du sommeil, T. II, p. 361. — прим. автора.

[54] Cabanis. Rapport du moral et du physique de l hотте. — прим. автора.

[55] Muller. Physiologie der Mentschen. — прим. автора.

[56] Muller. Physiologie der Mentschen. — прим. автора.

[57] См. стр. 26. — прим. автора.