С первых же страниц этого исследования, я сравнивал бесчисленные впечатления, накопленные в тайниках нашей памяти с безмерными рядами фотопластинок, которыми забиты огромные шкафы знаменитых фотографов. Для создания каждой такой пластинки необходимы определённые условия и операции; нужно наличие перед объективом камеры реального предмета, правильно освещённого и находящегося на нужном расстоянии, что позволяет получить так называемый негатив. Дальнейшие процедуры получения снимков совершенно отличаются от тех, которые использовались для получения негативов. Итак, возможно существует аналогия между этим явлением и тем, что мы наблюдаем в связи с впечатлениями, сохраняемыми нашей памятью. Точно так же как и процедуры, с помощью которых переносят изображения с фотопластинки на бумагу, совершенно отличны от процедур, которые служат для создания негативов, точно так же и мыслительная процедура, посредством которой ум извлекает какое-то впечатление из памяти совсем отлична от той, посредством которой был сделан его снимок в памяти. Отсюда, я прихожу к заключению, что теория возбуждения нервов г-на Лемуана ещё заводит нас на ложный путь, пытаясь установить между психологическим механизмом воспоминания и непосредственного восприятия какую-то общность, какой не существует.
Если продолжить сравнивать фотопластинки с воспоминаниями, я сделаю ещё такое замечание. Есть такие чёткие фотопластинки, благодаря стечению обстоятельств, что они всегда дают прекрасные снимки, контрастные, чёткие, точные до мелочей. Из других, сделанных при менее удачных обстоятельствах, всегда получаются лишь искажённые и размытые изображения, несмотря на все усилия.
У нас также имеются хорошо запечатлённые в нашей памяти впечатления, благодаря телесным и душевным условиям, при которых они возникли, так что если они всплывают в сновидении, то воспроизводимые ими сцены и картины имеют вид подлинной реальности; тогда как некоторые другие, пребывая несовершенными и бесцветными, никогда ничего другого не предлагают, кроме бледных силуэтов в фантасмагории сна.
Ещё одно заметное отличие существует между сновидением и реальностью, а именно, в бодрственном состоянии, реальные предметы, которые нас окружают и все вместе действуют на органы наших чувств, разнообразные образы и впечатления, которые возникают в нас из этих сложных ощущений, всегда обладают чёткостью и равностью восприятия по отношению к их относительному значению; тогда как в состоянии сновидения, наоборот, очень редко когда совокупность иллюзий представляется с равной степенью ясности.
Самая простая причина этого чаще всего заключается в неравенстве совершенства воспоминаний, которые по своему капризу объединили ассоциации идей, чтобы образовать из них картину. Ткань сновидения тогда напоминает полотно, сшитое из кусков старых, поношенных тряпок вместе с другими новыми, яркими кусками.
Что же касается этого неравенства в совершенстве воспоминаний, то причин этому очень много. Одни — общего порядка — связанные исключительно с тем, уже упомянутым фактом, что мы сохраняем, прежде всего, более яркие впечатления, в зависимости от количества уделённого внимания первому восприятию, или когда впечатления получены в более-менее исключительных обстоятельствах. Другие причины, которые я буду называть относительного порядка, из-за их частного действия на явления сновидений заслуживают быть рассмотренными немного подробнее.
Я приводил тот пример с фигурой старого нищего, которая являлась мне в сновидении многократно и всегда неопределённой, и как бы окружённой тенью, так как его образ вошёл в мою память вечером, на закате дня, так что воспоминание этого образа не могло обрести в сновидении больше чёткости, чем первичное впечатление. Я также рассказывал об одной девушке, которая мне снилась при подобных обстоятельствах, которую я никогда не видел, кроме как издали[64].
Факты такого же рода часто случаются в сновидении, либо когда речь идёт о зрительных воспоминаниях, которым иногда недостаёт чёткости, так как они первоначально были получены в плохих условиях освещения, как выше упомянутые, или же с слишком больших расстояний, или же ещё они были слишком мимолётными; либо когда смутность и несовершенство сновидения относиться к впечатлениям других органов чувств.
Одна дама рассказала мне сновидение, в котором она сидела за своим пианино, рядом с ней был один из её братьев, убитый несколькими годами ранее на войне в Италии, который был одет в свою офицерскую форму, впрочем, это её не удивляло. Она играла один военный марш, но как бы сильно она ни давила на педаль, пианино выдавало лишь глухие, металлические звуки. Обернувшись к своему брату, желая выразить ему своё удивление, она его больше не видела, но увидела длинную шеренгу безмолвно марширующих солдат в глубине зала, которые выглядели как полурассеявшиеся тени. Тогда вдруг в её памяти всплыло воспоминание о гибели её брата. Она испытала очень сильную эмоцию и судорожно проснулась.
Дама, которой приснилось это сновидение, никогда не рассказывала его без переживания некого ужаса, свойственного природе пережитых впечатлений и определённых идей, которые породило в её уме дурное предчувствие. Что до меня, который не видит здесь ничего иного как последовательность воспоминаний, в совершенстве согласных с обычными законами ассоциаций идей, то я это цитирую только как пример неравной ясности, которая царствует и которая должна царствовать в различных элементах одного и того же сновидения. Эта дама сидела за пианино — вот отправная точка; её брат сидел сбоку; воспоминание об этом брате возникло вполне естественно; его образ казался ей ясным и чётким, так как этот образ был сильно запечатлён в её памяти. От офицера в форме к желанию играть военный марш, который она часто слышала издалека; от солдат, которых она должна была видеть также издалека, марширующих на каком-нибудь параде, — связь легко просматривается. Но этот марш, который она вспомнила, она не могла его запомнить ни более чётко, ни более сильно, чем она его слышала. Эти солдаты, чьи силуэты появились, не могли показаться более отчётливо, чем это было увидено в реальности. Воображение, которое имеет силу связать в одну картину все эти воспоминания, совсем не может придать им одинаковый характер.
Вот откуда эта разнородность в ясности образов наших сновидений, так же как и в сценах, которые они представляют. Вот откуда эта потрясающая разница, о которой я постоянно упоминаю, между картинами сновидения и картинами реальности.
Изначально совершенно чёткие отпечатки в памяти, будут ли они ухудшены со временем? Не будут ли они иногда искажаться под влиянием различных причин настолько, что будут предоставлять нам неточные портреты или причудливые композиции, имеющих мало общего со своим первичным видом? — этот двойной вопрос часто заставлял меня задуматься и предоставлял мне пищу для некоторых наблюдений, которые я изложу ниже[65].
Пo первому вопросу, ясно; иногда старые воспоминания, в своё время очень яркие, кажутся затёртыми, когда ассоциации идей их вызывают вдруг в сновидении после долгого периода забвения; но с другой стороны, можно привести из литературы или найти в собственном опыте множество примеров чудесной ясности, с которой память нам неожиданно предоставляет во время нашего сна то лицо какого-то умершего человека из эпохи нашего детства, то некоторые сцены и некоторые подробности, о которых в состоянии бодрствования у нас не было ни малейших воспоминаний. Те, кто относят эти сверхъестественные способности сомнамбулам, приводят в качестве доказательства пример одного замагнетизированного [загипнотизированного], которому удалось прочитать, не только не видя, но и с расстояния ста лье, различные отрывки из одной редко встречаемой в публичных библиотеках книги, которую он имел перед глазами всего несколько мгновений за много лет до этого. То, что это явление чрезвычайное, — я согласен; сверхъестественное? — нет. Со своей стороны я признаю только силу памяти, и я спрашиваю, не является ли точное и чёткое воспроизведение в сновидении образа одного человека, который уже десять лет как в могиле, (в чём нет ничего удивительного) психологическим явлением такого же порядка, и такого же поразительного.
Отсутствие чёткости в образах, которые не могут быть чёткими по той простой причине, что они никогда чётко не воспринимались, очень часто становиться источником бессвязности, вызывая явления перехода, которые объясняются следующим примером: В силу каких-то воспоминаний у меня в уме [во время сновидения] возник образ одного посыльного, который когда-то [в реальности] принёс мне письмо; тотчас же я вижу этого человека, поскольку сновидению свойственно немедленно вызвать зрительные образы, как только возникла сопряжённая с ними мысль. Итак, я его вижу, но не могу различить ясно черты его лица, так как я только мельком взглянул на его лицо в тот единственный раз, когда он был перед моими глазами. Однако, в этом смутном образе память схватывает целостность, которая вызывает другие лучше известные черты — черты одного знаменитого профессора, лекции которого я иногда посещал. И вот посыльный уже далеко от моих мыслей. Теперь я присутствую на лекции профессора.
Такой переход иногда может происходить и другим способом. Лицо профессора могло бы просто вписаться в силуэт посыльного, и тогда я увидел бы этого учёного, стоящего на углу улицы с медалью на груди; или же я мог бы вообразить, что он поднимается на кафедру.
И первом случае имеет место то, что я называю переходом по простому замещению; во втором случае — переходом по наложению образов. Эти два вида всегда привносят много бессвязности в сновидение, особенно последний. И всё же, это чисто психологическое явление ассоциации идей, без механического вмешательства какой бы то ни было физиологической причины.
Итак, как мы увидели выше, г-н Лемуан пытается наделить ум определённой свободой действия по сочетанию и сшиванию всех тех разрозненных кусков, которые, как он предполагает, порождаются исключительно теми маленькими фибрами, наделёнными постоянной инициативой и такой чудесной проворностью.
Разнообразие, которое естественно существует в материале наших сновидений, как и в природе впечатлений или чувственных иллюзий, которым они обязаны, вызвало у г-на Лемуана, как и у многих других авторов, идею классификации сновидений по признаку доминирующего ощущения. Он дошёл до утверждения, что зрительные галлюцинации являются наиболее многочисленными; затем идут слуховые и осязательные галлюцинации и, наконец, самыми редкими являются вкусовые и обонятельные галлюцинации.
У меня нет ни единого возражения против этого предложения как такового; но чего я не могу принять, так это того, что они хотят извлечь из этого материальные следствия, а именно, что чувства, предоставляющие наименьше элементов нашим сновидениям, таковы, органы которых пребывают в самом глубоком онемении. Если бы это было так, то слух и обоняние были бы более частыми, чем даже видения, так как слух, определено, среди всех наших чувств является таковым, который остаётся самым восприимчивым во время сна. Правда в том, что материал для сновидений предоставляет память (либо вызывается стихийной последовательностью идей, либо возбуждение определённого порядка идей в результате некоторого случайного телесного ощущения[66]), память естественно предоставляет этот материал пропорционально количеству каждого из них, которым она располагает. Зрение, из всех наших чувств, является тем, которое играет самую большую роль в наших ежедневных реальных впечатлениях; если имеются моменты, когда мы видим, ничего не слыша, ни осязая, то едва ли найдутся такие, когда мы осязаем, ни на что при этом не смотря. Память является складом зрительных воспоминаний больше, чем всех остальных чувств вместе взятых. Поэтому совершенно ясно, что видения составляют основу наших сновидений, и что воспоминания других чувств входят в них только в части, пропорциональной их важности в нашей повседневной жизни. Благодаря сопряжённости, которая установлена в нашей памяти между различными одновременно воспринятыми ощущениями, воспоминание какого-то слухового впечатления или осязательного никогда не всплывает без того, чтобы вызвать с собой зрительное воспоминание, которое его сопровождало в момент его восприятия.
Что до факта, выдвинутого Монфальконом, Лемуаном и Брилла-Самареном, что вкусовые и обонятельные воспоминания встречаются в сновидениях крайне редко, то я не располагаю специальными наблюдениями, достаточно решительными, чтобы это подтвердить или опровергнуть; но в своих общих наблюдениях и в только что изложенных мною соображениях я нахожу совершенно логичный способ объяснения этого. Достаточно указать на трудность, с которой эти два вида впечатлений — вкуса и запаха — запечатлеваются в памяти. Легко представить себе лицо друга с закрытыми глазами; легко припомнить мелодию; но я сомневаюсь, что одной только силой воображения бодрствующий человек может представить себе запах каких-то духов или вкус какой-то еды.
Другое наблюдение, вытекающее из предыдущего и его подтверждающего, таково: воображение, которое может изобретать формы и мелодии, не умеет таким же образом изобретать ни [новый] вкус, ни запах[67]. Творения воображения, по своей сути, являются ничем иным, как новыми сочетаниями материала, извлечённого из складов памяти, причина его беспомощности в этом случае может происходить из самой беспомощности памяти предоставить, по его прошению, исходный материал.
Я сказал по его прошению, чтобы приложить это замечание только к произвольному воспоминанию; так как хотя они и редко встречаются, бесспорно, что мы иногда в сновидении имеем стихийные воспоминания о вкусе и запахе самого тонкого характера.
Продолжим же наши наблюдения относительно двух рассматриваемых чувств, и исследуем ту активность, которую они сохраняют, и специальное воздействие, которое они могут оказывать на ход наших идей во время сна. Сначала мы будем настаивать на том, что большим заблуждением является верить вместе с Монфальконом, «что органы вкуса и запаха впадают в полное бездействие, как только сон становиться глубоким». То, что органы вкуса не передают ощущений спящему, то это объясняется самим расположением этих органов, которые находятся под защитой от всех случайных воздействий; но раздражите нёбо спящего человека и вы легко установите, что оно заторможено не более, чем его уши. Что же касается органов обоняния, то я рассматриваю их как самых способных к восприятию во время сна самых тонких ароматов; но я указываю и на способ воздействия на сновидения, который был многократно подтверждён практическим опытом, а именно, что неожиданный звук, доходящий до ушей сновидящего и не пробуждающий его, но достаточно громкий, может ввести в его сновидение какую-то новую идею; что прикосновение к какой-либо части тела также либо приводит к простому изменению в картине сновидения, разворачивающейся перед глазами его ума, либо совершается резкий поворот и возникает феномен ретроспекции, этот новый элемент сновидения почти всегда будет в прямой связи с характером воспринятого ощущения, и это ощущение, которое будет часто воздействовать на спящего сильнее, чем в бодрственном состоянии, будет им ощущаться прямо. Вот почему какой-нибудь стук в доме может стать выстрелом из пистолета, укус насекомого — укусом змеи и т. п., звук или боль, т е. реальные ощущения управляют, так сказать, сновидением. С ощущениями, приходящими от органов обоняния во время сна чаще всего совсем наоборот: либо они попадают в душу значительно ослабленными, либо память, которая с трудом их удерживает, мы это видели, также испытывает трудности с немедленным представлением сопряжённых с ними образов; девять раз из десяти я констатировал их действие, они всегда воздействовали на сновидение, но не воспринимались прямо, а вызвали только, посредством ассоциации идей, сопряжённую с собой идею, которая оказывалась наиболее близкой. Так, например, я вдыхал запах серы; это напомнило мне [в сновидении] один обеденный зал, в котором лампы зажигались огромными спичками, и моим соседом за столом была одна особа, которую я уже очень давно не видел. Итак, я увидел [в сновидении] эту особу; я беседовал с ней; но что касается запаха серы, то в сновидении его не было. Когда дымился мой камин, и копоть распространялась по моей комнате, мне снилось, что я присутствую при пожаре или, быть может, удалившись от первой идеи, мне присниться, что я посещаю пожарную часть. Что до самого запаха дыма, я не воспринимал его в сновидении прямо.
Не придавая слишком большого значения этим мелочам, мне кажется, однако, что они представляют определённый интерес, чтобы на них обратили внимание физиологи. Это ощущение определённо воспринимается органом обоняния, поскольку оно вызывает ассоциацию идей, которая изменяет сновидение; и, однако, оно не воспринимается как в бодрственном состоянии, поскольку прямое содержание ощущения, кажется, не доходит до ума.
Почти такой же феномен иногда также затрагивает чувство слуха. Доносящиеся издалека или слабые звуки мелодии могут, не входя в сновидение прямо, вызвать в нём образы тех мест и лиц, которые ассоциированы с этой мелодией в памяти спящего; но аналогия не будет полной, поскольку тогда мелодия и соответствующее ей лицо так отождествляются в одной мысли, что поистине есть прямая связь между воспринятым ощущением и вызванным образом; как если бы запах серы заставил бы меня увидеть во сне, как я сам зажигаю спички, или как если бы цветочный аромат заставил бы меня увидеть в сновидении букет цветов. Следует добавить также, что такие результаты исключительны для слуха, тогда как они образуют правило для запаха.
Таким образом, ошибкой является судить на основе характера наших сновидений о большей или меньшей готовности наших органов чувств, которую они сохраняют во время сна. Тем самым смешивают реальное восприятие с воспоминанием ощущений, ранее воспринятых, что необходимо хорошенько отличать, если хотят изучать феномены сновидения в их случайных причинах. Когда во время сна моя рука коснулась мрамора, это привело к тому, что мне приснилось, как я трогаю снег. Этому сновидению я обязан прямому немедленному восприятию, которое передало мне осязательное чувство, но снег, который я увидел, и другие чисто воображаемые элементы этого видения, вызваны ассоциацией идей, я обязан им исключительно своей памяти; это не что иное, как воспоминания полученных ранее впечатлений.
Тогда как органы осязания, слуха, вкуса, обоняния продолжают во время сна воспринимать ощущения, которые могут оказать более или менее прямое воздействие на сновидение, то вот функционирование зрения и можно считать полностью остановленным; глаза спящего оказываются самыми закрытыми для внешних впечатлений среди всех органов чувств. Сновидения, связанные с четырьмя наиболее доступными органами чувств могут, таким образом, быть результатом или одной работы воображения и памяти, или же текущих ощущений, способность воспринимать которые органы сохраняют во время сна, тогда как собственно видения всегда являются чистыми воспоминаниями. И если какая-то случайная причина их вызывает, то это всегда через ассоциацию идей и при посредстве других чувств[68].
Очевидно те, кто принимают теорию г-на Лемуана, мне тотчас же скажут: «Нервы, которые обслуживают орган зрения гораздо более чем другие склонны возбуждаться во время сна. Почему? — этого мы не знаем; но со временем мы это установим, и именно поэтому видения преобладают в наших сновидениях, и именно поэтому видения преобладают в наших сновидениях, и вот почему чувство зрения сохраняет наибольшую активность у спящего человека». Позвольте же мне ещё предложить некоторые рассуждения по поводу этой голой теории, согласно которой каждая идея, так сказать, воплощена в одном нерве; память же, вместо того чтобы быть способностью души, является не более чем результатом свойств мозговых нервов, каким-то видом гальванизма, ретроспективными цепочками каких-то ничтожных возбуждений нервов имевшими место ранее; таким образом, что феномен ассоциации идей сам оказывается сведённым к некоторым ничтожным мозговым подёргиваниям.
Посмотрим, как объясняется механизм сновидения в рамках этой системы. Для начала я предполагаю, что мы должны допустить существование в мозге такого количества нервов, чтобы он мог вмещать все наши идеи. Это всем понятно, пусть один из этих бесчисленных нервов вдруг задрожал; этот нерв представляет кузнеца, стоящего перед своей наковальней с занесённым над головой молотком в одной руке и клещами — в другой, которые сжимают кусок раскалённого железа. Но в этом нерве может храниться только одни образ, неподвижный и неспособный к каким бы то ни было изменениям, если за первым автоматическим возбуждением не последовали другие движения, которые представляют кузнеца, опускающего руку с молотком чтобы ударить по раскалённому железу, затем — дрожь клещей, подъём молотка и т. д. и т. п. Итак, если первая дрожь мозговых нервов была случайной, то как может быть, чтобы все последующие движения, видимые в сновидении, также произошли случайно? Не кажется ли это недопустимым?
Быть может, мне ответят, что эти возбуждения нервов вызывают друг друга в силу одной привычки, и что достаточно только чтобы какая-то последовательность произошла однажды, чтобы она могла воспроизводиться сколь угодно много раз. Я могу принять и эту гипотезу, но тогда, так как первичная последовательность имела место в реальной жизни и, как следствие, состоит из реальных восприятий, то и в сновидении будут повторяться в точности такие же картины и сцены, какие были восприняты в бодрствовании. Если этот кузнец, например, отдыхал, когда впечатление от него было получено моей памятью, то я никогда не смогу увидеть его в сновидении в движении. Заметим, что наши сновидения крайне редко являются простым воспроизведением прошедших событий нашей жизни. Наоборот, почти всегда, и в особенности в самых ярких сновидениях мы видим нечто совершенно отличное от имевшей место реальности.
[64] См. стр. 37 и далее. — прим. автора.
[65] См. третью часть книги. — прим. автора.
[66] Как, например, звук колокола напоминает нам церемонию рождения или погребения. — прим. автора.
[67] Это не отрицает, что повар или парфюмер могут изобретать соусы и ароматы. Эго совсем другое. Те, кто это создают, не представляют себе мысленно и заранее ни вкус ни аромат, эти смеси всего лишь результат рассуждения. Одно дело вообразить причину ощущения, другое дело мысленно представить себе результат, т. е. само ощущение. — прим. автора.
[68] Можно сделать одно редкое исключение для случая, когда глаза получают впечатление сквозь веки от солнечных лучей или другого яркого света; но обычно ничего подобного не происходит. — прим. автора.