Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Что до роли, какую играет в наших сновидениях воображение как таковое, то если мы подвергнем это тщательному анализу, мы узнаем, что оно не состоит только в образовании новых сочетаний из приобретённых элементов, порождающих иногда эти очаровательные видения, которые кажется резюмируют все наши устремления к идеальному, или те чудовищные построения, отвратительные объединения всего того, что внушает нам наибольшее отвращение. Кроме этих концепций, которые всегда имеют нечто исключительное, можно также констатировать частую склонность опережать стихийную работу ассоциации идей, задавая ей самой то направление, о чём я упомянул выше, когда говорил об активности и пассивности ума во время сна. Когда воображение пассивно, всегда имеется бессвязность и разнородность в сюжетах, которыми занят ум, поскольку тогда цепочка идей разворачивается посредством ассоциаций совершенно чуждых логическому порядку реальной последовательности. Форма солдата вызывает у меня мысль о моём знакомом офицере; этот офицер — о его сестре; его сестра — о другой даме, которая на неё похожа; эта дама — о театре, где я её встречал, затем — о пьесе, которую там играли; сцена переноситься на Восток; и вот я уже перед мечетью и т. д. и т. п. Когда же воображение держит вожжи, то сновидение тогда предлагает последовательные события (которые, впрочем, могут быть и бессмысленными).

Итак, прежде чем перейти к другому предмету, подведём итоги на основании тех различных замечаний, которые мы смогли до сих пор высказать, касательно роли, которая отводиться воображению в плетении наших сновидений. Эта роль естественно будет большей или меньшей в зависимости от характера ума и его текущего состояния; но можно сказать, в принципе, что она не всегда будет абсолютной, поскольку значительная часть наших сновидений происходит только от стихийной ассоциации идей, т. е. исключительно из памяти.

Сила воображения никогда не сможет, конечно же, создать абсолютно новые образы, поскольку оно не умеет производить то, что не образовано из материала, заимствованного им у памяти, но получая под воздействием сна лёгкий доступ ко всем ящикам памяти, пользуясь сочетаниями, делая такие абстракции и сопоставления, которые никогда не возникли бы у человека бодрствующего, воображение, освобождённое из под ига разума благодаря временному упразднению реального мира, может порождать настолько новые (в своём целом) композиции, что в состоянии бодрствования мы можем только схватывать обрывки воспоминаний, их которых они образованы.

О внимании.

Здесь, и против своей привычки, г-н Лемуан решается принять чёткое, категоричное мнение. Со своей стороны, я также вынужден категорически отвергнуть это мнение, так как оно совершенно противоречит результатам моего опыта. Итак, вот что он пишет:

«Во сне, который упраздняет волю[75], внимание невозможно. Какую бы податливость, какую бы точность не показывала память во сне, я не могу произвольно следить за воспоминанием, которое от меня ускользает, я не могу выбрать среди видений моих снов какой-то образ, на котором я бы мог остановить свой взгляд, среди идей, следующих друг за другом в моём уме — ту, которую я хотел бы проанализировать».

Такие утверждения, такие заблуждения доказывают, что автор рассматривал этот вопрос только в теории, и совсем не пытался следовать методу наблюдений.

Внимание может продолжать действовать во время сна и это благодаря действию не упразднённой воли.

Можно научиться выбирать из гущи видений и идей, разворачивающихся в сновидении, те, на которых хотим остановиться, сосредоточиться, проанализировать или прояснить. Для достижения этого иногда требуется определённое усилие ума, которое не достигается без определённого почти мучительного напряжения, но, тем не менее, это возможно.

О двигательной способности.

Этот последний параграф исследования, посвящённого г-ном Лемуаном естественному сну и сопровождающих его сновидениям, имеет дело главным образом с большим или меньшим влиянием, которое сохраняет душа во время сна на различные органы движения. Это немного отклоняется от рассматриваемого нами предмета; это относиться скорее к физиологии сна, а не к психологии сновидения.

Для меня, я без колебания возведу в принцип, что если душа сохраняет какое-то влияние на органы, пока она сновидит, то это имеет место тогда, когда сон не является полным. В полной остановке всех воздействий души на органы, одним словом, в отключении двигательной способности, я вижу главный признак сна и великолепный закон творения, наложенный на человеческую природу, чтобы обеспечить тело необходимым ему отдыхом. Душа, которая не нуждается в отдыхе, как сказал сам г-н Лемуан, никогда бы не позволяла отдыхать телу без этого закона. Вспомним те минуты бессонницы, когда мы делаем всё от нас зависящее, чтобы привести тело в состояние отдыха, никогда не имея силы сделать это? Когда непрестанная деятельность ума, наоборот, занята иллюзорными картинами, зреть которые ей предоставляет воображение; что душа представляет себе, как она двигает телом [телом сновидения], не действуя на него на самом деле, тогда тело отдыхает. И под телом следует понимать не только приспособление для передвижения, но также и все внутренние органы.

Будучи вынужден следовать программе, составленной Академией, г-н Лемуан приступает, наконец, к гибельным вопросам о магнетизме [гипнотизме], разбираться в которых я совершенно не готов рискнуть. Так что я прекращаю на этом критический разбор его замечательного труда, советуя его прочитать тем, кто хочет углубиться в этот предмет. Они там найдут, по многим частным вопросам, касающихся сновидений, гениальные взгляды, которые я не счёл нужным приводить здесь, потому что они показались мне слишком теоретическими, но которые я не могу полностью отвергнуть, хоть и чисто теоретически, поскольку теории не запрещено иногда совпадать с истиной.

Глава 6

Совершенно надуманные и откровенно материалистические теории, к которым прибегает автор, как и г-н Лемуан, чтобы объяснить все явления сновидений через скрытые колебания волокон головного мозга, и через эти тысячи внутренних движений мозга, о которых всегда рассуждают с такой свободой, что никогда дискуссия не может выйти из области спекуляций;

Очень тонкие наблюдения, очень справедливые, в которых я был счастлив найти подтверждение многим психологическим фактам, открывателем которых я до сих пор считал себя одного — таковы два отчетливых элемента, которые сразу же бросились мне в глаза, читая книгу г-на Альфреда Мори о сне и сновидениях[76].

Мори начинает с того, что посвящает одну главу тем первым образам, тем первым ощущениям, которые возникают, когда нами начинает овладевать сон. Он называет их гипногогическими галлюцинациями, и пытается представить их отдельным явлением, которому подвергаются только отдельные люди. Меня удивило предложение о подобном различении писателем, который стремится больше обобщать, нежели обособлять. Что касается меня, кто ежедневно испытывает это явление, то я в нём вижу ничто иное, как начало представления глазам ума предметов, которыми занимается мышление, т. е. начало самого сновидения. Я уже упоминал об этих первых видениях фигур или ярко раскрашенных пейзажей, как об определённом указании на приближающийся сон; но разве сам г-н Мори не соглашается неявно с тем, что они всего лишь предтечи сна, когда он пишет: «Чёрный кофе, шампанское, принятые даже в малом количестве, вызывают у меня бессонницу, сильно предрасполагают к гипногогическим видениям. Но в этом случае они появляются лишь спустя долгое время, когда сон, тщетно призываемый на протяжении многих часов, наконец, овладевает мною».

Это равносильно тому, чтобы сказать, что замедляя наступление сна, эти возбуждающие напитки естественно замедляют первые его признаки; и что возбуждая в остальном нервную систему, они предрасполагают нас к восприятию с большей силою мыслеобразы, или различные ощущения, из которых образуются наши сновидения.

То, что существуют особо впечатлительные люди, у которых возникают мыслеобразы с первого же вторжения сна с большей живостью, чем у других, это понятно, и г-н Мори принадлежит к их числу, как и я сам; но мы отнюдь не должны из этого заключить, что под именем гипногогические, эти первые проявления первой фазы сна составляют у нас особое явление.

Я не могу впредь принимать, что эти образы являются «последействиями мыслей, независимыми от последних занятий ума». Мои практические наблюдения доказывали мне тысячу раз противоположное[77].

Разобравшись таковым образом с галлюцинациями, которые возникают при засыпании, г-н Мори приступает к более глубокому изучению сна, и без колебаний заявляет, чтобы сон был полноценный — он должен быть без каких бы то ни было сновидений. По его мнению, между полным или частичным торможением мозга во время сна — физиологическое явление, в чём он не сомневается — существует совершенная сопряжённость с более или менее полной остановкой способностей ума[78]. Как и Галл и Шпурцайм, он верит, впрочем, в локализацию этих способностей в определённых частях мозга, и думает, что смотря по тому, какая часть органа, над которым сон осуществляет свою власть с наибольшей силой, то такая или эдакая страсть может быть более или менее ослабленной в наших сновидениях.

Его ход идей не вызывает у меня инстинктивного отторжения. Отказываться требовать объяснения движениям нашего ума у непроверяемых анатомических гипотез — это не означает упускать из виду очевидные взаимоотношения, которые существуют а человеке между состоянием его мозга и ума. Критика, которую я в общем выскажу насчёт теоретических взглядом г-на Мори, если это совсем не заставит меня повторять всё то, что я уже сказал по поводу взглядов г-на Лемуана, не заставит меня отвергнуть, не проверив, исследование ряда фактов, в которых я угадываю, наоборот, собранные интереснейшие практические наблюдения.

Учение френологии сильно поражает воображение всех психологов. Часто я задумывал провести серию экспериментов во время сна, с целью проверить возможное соответствие между каким-либо раздражением некоторой точки черепа и природой впечатлений и душевных действий, картины которых предложили бы тогда наши сновидения. Если я не сделал никакого решительного открытия в этом направлении, я, тем не менее, не отговариваю других от этого пути экспериментирования.

Теперь я перехожу к наиболее интересной, с моей точки зрения, части книги г-на Мори — той, в которой содержатся подробные описания значительного числа наблюдений, проведённых автором над самим собой, и которые свидетельствуют главным образом о силе нашей памяти во время сна.

«Мои первые годы жизни прошил в Мо, — говорит Мори, — и я часто ездил в соседнюю деревню, Трильпор, расположенную на р. Марне, где мой отец возводил мост. Несколько месяцев назад я в сновидении перенесся в те дни моего детства и играл в деревне Трильпор; я увидел человека, одетого в какую-то униформу, к которому я обратился со словом, спрашивая его имя. Он сказал мне, что его зовут С…, что он сторож моста, затем он исчез, уступив место другим персонажам. Я проснулся с именем С… в моём уме. Было ли это чистое воображение, или же в Трильпоре был сторож по имени С…? Я не знал, не было ни единого воспоминания подобного имени. Некоторое время спустя, я расспросил одну старую служанку, служившую тогда моему отцу, и которая часто проводила меня в Трильпор. Я спросил её, не помнит ли она человека по имени С…, она тотчас же ответила мне, что это был сторож моста на р. Марне, когда мой отец возводил мост. Определённо, я, как и она знал его, но моё воспоминание о нём затёрлось. Сновидение его вызвало».

«В другой день, — пишет в другом месте г-н Мори, — в моей памяти всплыло слово Mussidan; я хорошо знал, что это название одного города во Франции, но где он был расположен — я не знал, или лучше сказать, я забыл. Несколько дней спустя, я увидел в сновидении одного человека, который сказал мне, что он прибыл из Mussidan; я спросил его, где расположен этот город. Это, — ответил он мне, — окружной центр в департаменте Дордонь. Я проснулся; я поспешил посмотреть географический словарь и, к своему великому удивлению, констатировал, что собеседник из моего сновидения знает географию лучше, чем я, иначе говоря, я вспомнил в сновидении факт, забытый в бодрствовании, и вложил в уста другого то, что было моим собственным воспоминанием».

«Наконец, — сообщает ещё г-н Мори, — вот уже прошло восемнадцать лет с тех пор, как я провёл один вечер у художника Поля Делароша, и там я слушал великолепные импровизации на пианино одного искусного композитора г-на Амбруаза Тома. Вернувшись к себе, я лёг и долго не мог заснуть; наконец, сон одолел меня, и вот я услышал, как бы из далека, многочисленные весёлые пассажи, которые исполняли великолепные пальцы г-на Амбруаза Тома. Заметьте, что я не музыкант и что музыкальная память у меня развита плохо. Я определённо не мог бы вспомнить в состоянии бодрствования такие длинные отрывки».

В этих сновидениях, в которых мы беседуем с различными людьми, мы вкладываем в других мысли или слова, которые являются, конечно же, нашими собственными; но следует заметить, что одной из причин, которая заставляет нас воображать, что эти разговоры поддерживаются чужим человеком, именно в отсутствии у нас воспоминаний об этих событиях, если можно так выразиться.

Тот психологический факт, который, думаю, я уже смог описать в первой части этой книги, основывая его на моих личных наблюдениях, а именно, что воображение знает как придать, в сновидении, видимость живой реальности тем образам, отпечатки в памяти которых обязаны однако только нескольким гравюрам или картинам, оказывается подтверждённым многочисленными аналогичными свидетельствами г-на Мори, среди которых я приведу следующее:

«Одной ночью мне приснился город Нью-Йорк и что я прогуливаюсь его улицами в компании с одним другом. Когда я проснулся, то воспоминание этого сновидения очень чётко пребывало в моём уме; также у меня, как перед глазами, был общий вид города и одной из его площадей. Днём я отправился на бульвары, где, как я знал, в витрине одного магазина гравюр была выставлена картина этого большого американского города, картина, которая поразила меня несколькими неделями ранее, но в этой панораме, неизбежно сильно уменьшенной было невозможно узнать большую площадь, на которой я гулял со своим другом во сне. Я долго копался в своей памяти и наконец, вспомнив, что подразумеваемая площадь должна была быть большой площадью Мехико, великолепный рисунок которой я когда-то видел в Берлине. Немного погодя я получил тому подтверждение, случайно наткнувшись на её изображение в одной книге, где она была представлена».

[75] На первый взгляд может показаться, что г-н Лемуан говорит о наличии разных видов сна: одном — упраздняющем волю, и другом, которые её не упраздняет; но из того что он пишет по этому поводу дальше, ясно следует, что это предложение следует понимать в абсолютном смысле. — прим. автора.

[76] Есть русское издание: Альфред Мори. Сон и сновидения: психологические исследования и наблюдения. М., 1867. — прим. И.Х.

[77] Не перепутайте это якобы стихийное последействие и то, что возникает, когда происходит какое-нибудь реальное ощущение и вызывает какую-то идею, вызывая тем самым свой одиночный образ. Именно это случилось с Мори, когда он ощутил прострел в ноге и тотчас же увидел ногу в своём сновидении. Вот что происходит в порождаемых сновидениях, тогда когда какое-нибудь перевозбуждение или гиперво- лемия [перенасыщение кровью] органов обеспечивает сладострастными сновидениями, повторяя непрестанно физические ощущения, которые вызывают образы, соответствующие воспоминаниям, которые они вызывают. — прим. автора.

[78] «Некоторые слишком настаивают на отличии души от тела во время сна. Два эти механизма действуют сообща и поддерживают свои взаимные связи». (стр. 22)