Клерк-стажер отвел Амоса наверх, в комнату, оклеенную бугристыми бежевыми обоями, где рядами стояли черные оловянные сейфы с документами и книжный шкаф, набитый «Ежегодниками Общества юристов». Узор ковра изображал голубые цветы, на каминной полке из серого аспидного сланца стояли дорожные бронзовые часы с ручкой.
Даже не подумав подняться из-за стола, стряпчий откинулся на спинку кожаного стула и, попыхивая трубкой, стал слушать Амоса, который, краснея и нервничая, пытался втолковать ему, что на самом деле его сыновья – не два разных человека, а один.
– Вот как!
Мистер Аркрайт провел рукой по подбородку. Выслушав рассказ о метели, он вскочил на ноги и похлопал своего посетителя по спине.
– Выбросьте из головы! – сказал он. – Дело пустяковое! Я потолкую с коллегами, и мы все уладим.
Сунув Амосу на прощанье свою холодную жесткую руку, он добавил:
– Не людоеды же мы, в самом деле, – и вывел его на улицу.
В день, на который было назначено заседание военной медкомиссии, стояла великолепная летняя погода, и четверо из пяти членов комиссии пребывали в приподнятом настроении. В утренних газетах сообщались новости о прорыве союзников во Франции. Майор Гатти, военный представитель, призвал остальных «отметить это дело хорошим обедом». Мистер Ивенджобб, хлеботорговец, согласился. Викарий тоже, а мистер Аркрайт признался, что и сам «чертовски проголодался».
И вот члены медкомиссии, отменно отобедавшие в «Красном драконе» и выпившие за обедом три бутылки кларета, сонно заняли свои места в зале заседаний ратуши и стали дожидаться председателя – полковника Бикертона.
В зале резко пахло жидкостью для дезинфекции и было так жарко и душно, что даже мухи, кругами летавшие под потолочной люстрой, перестали жужжать. Мистер Ивенджобб заклевал носом. Преподобного Пайла приводила в воодушевление сама мысль о юности и жертвенности, а призывники, надеявшиеся получить освобождение от службы, сидели на скамейках в мрачном зеленом коридоре под охраной констебля.
Полковник немного запоздал – он задержался на званом обеде у себя в Леркенхоупе. Разрумяненный, с розовым бутоном в петлице, он не собирался идти на новые поблажки: на предыдущем заседании он уже освободил от службы двух своих ловчих и своего же лакея.
– Наша комиссия должна выносить решения по справедливости, – так начал он заседание. – Следует принимать во внимание сельскохозяйственные нужды общины. Однако мы воюем с сильным и свирепым врагом, и его необходимо уничтожить. А для того, чтобы его уничтожить, армии требуются солдаты!
– Поддерживаем, – отозвался майор Гатти, пристально глядя на собственные ногти.
Первым вызвали Тома Филипса – пастушка из Маускасла. Тот принялся что-то мямлить про больную мать и про то, что некому будет присмотреть за овцами.
– Громче, мой мальчик, – прервал его полковник. – Я не могу разобрать ни слова из того, что ты говоришь.
Но Том продолжал бормотать что-то невразумительное, и у полковника лопнуло терпение.
– Явиться в Херефордские казармы через пять дней!
– Есть, сэр! – отвечал паренек.
Затем заседатели заслушали дело бедного юноши, который громким голосом объявил себя социалистом и квакером. Он сказал, что ничто не заставит его примирить военную дисциплину с собственной совестью.
– В таком случае, – сказал полковник, – я очень рекомендую вам раньше ложиться спать и раньше вставать, тогда совесть очень скоро перестанет вас тревожить. Дело закрыто. Явиться в Херефордские казармы через пять дней.
Близнецы надеялись, что полковник улыбнется: ведь, как-никак, он знал их с трехлетнего возраста. Но когда они переступили порог, его лицо даже не дрогнуло.
– По одному, джентльмены! По одному! Вы, слева, пожалуйста, шаг вперед. А второй джентльмен пусть пока удалится.
Льюис, скрипя половицами, приблизился к членам комиссии. Не успел он раскрыть рот, как поднялся мистер Аркрайт и что-то шепнул на ухо полковнику. Полковник кивнул и с видом человека, дающего благословение, произнес:
– Предоставляется освобождение! Следующий, пожалуйста!
Когда в зал вошел Бенджамин, майор Гатти смерил его взглядом с головы до ног и протяжно сказал:
– А вот этот нам нужен!
Позднее Бенджамин лишь в общих чертах мог припомнить, что происходило дальше. Однако запомнил, как викарий, подавшись вперед, спросил его, верит ли он в святость дела союзников. Помнил и то, как в ответ спросил:
– А вы верите в Бога?
Викарий вскинул голову, как испуганная курица:
– Что за наглость, что за дерзость! Вы хоть понимаете, что говорите со священнослужителем?