– Они ушли искать Бенджамина, – сказала она.
– Я знаю, где он, – сказал Льюис.
Он метнулся к крыльцу и поменял мокрый плащ на сухой. Натянул на лицо зюйдвестку и вышел навстречу снегу.
В то утро, около одиннадцати часов, Амос поглядел на запад и сказал:
– Не нравятся мне эти облака. Лучше увести овец вниз.
Заканчивалась пора окота, и овцы с недавно родившимися ягнятами оставались на горе. Предыдущие десять дней погода стояла прекрасная. Дрозды вили гнезда, березы в лощине уже выпустили сережки. Никто не ожидал, что снова выпадет снег.
– Нет, – повторил Амос. – Не нравятся мне эти облака.
В груди он чувствовал какой-то холод, ноги и спина плохо гнулись. Мэри принесла ему башмаки и гетры – и вдруг заметила, как он постарел. Амос нагнулся завязать шнурки. Что-то хрустнуло у него в позвоночнике, и он бессильно рухнул на стул.
– Я схожу, – вызвался Бенджамин.
– Только быстро! – сказал отец. – Пока снег не пошел.
Бенджамин свистнул собаку и двинулся через поля к Гребешку. Добравшись туда, он стал подниматься по склону, выбрав более крутую тропу. Когда он достиг края обрыва, с тернового куста с карканьем взлетел ворон.
Потом опустилась туча, и овцы стали казаться облачками пара. А потом пошел снег.
Снег падал густыми шерстистыми хлопьями. Поднялся ветер и намел сугробы на тропу. Бенджамин заметил рядом что-то черное: это была собака, стряхивавшая снег со спины. По шее побежали ледяные струйки, и тут он понял, что где-то обронил шапку. Рук он не чувствовал, хотя засунул их в карманы. Ноги налились такой тяжестью, что стало невозможно идти, и вдруг, как раз в этот момент, снег изменил цвет.
Он был уже не белым, а сливочно-золотисто-розовым. И холод отступил. Торчавший из кочек камыш больше не кололся, а сделался мягким и пушистым. Теперь Бенджамину хотелось одного: просто улечься в этот приятный, теплый и уютный снег и уснуть.
Его колени уже ослабевали, когда он услышал голос брата, кричавшего ему прямо в ухо:
– Ты должен идти дальше! Нельзя останавливаться! Если ты заснешь, я умру!
И он продолжил идти, с трудом волоча ноги, одну за другой, обратно к скалам, тянувшимся вдоль края утеса. Здесь было одно подходящее безветренное место, где можно свернуться клубком вместе с собакой и наконец уснуть.
Проснулся он среди какой-то белизны, и прошло некоторое время, прежде чем он осознал, что это не снег, а постельное белье. У его кровати сидел Льюис, из окна в комнату струился резкий весенний солнечный свет.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Льюис.
– Ты бросил меня, – ответил Бенджамин.
22
Бенджамин обморозил правую руку. Некоторое время казалось, что он лишится одного или двух пальцев, и, пока он не поправился, Льюис от него не отходил. Он целую неделю не возвращался на работу. А потом, когда все-таки приехал в Ридспенс, управляющий наорал на него, заявил, что его ферма – не какое-нибудь заведение для уклонистов, и уволил его.
Чувствуя стыд и боль в ногах, стертых от долгой ходьбы, Льюис пришел домой к ужину, сел за стол и уронил голову на руки.
– Прости, отец, – сказал он, закончив свой рассказ.
Амос только хмыкнул, накрывая крышкой сырницу.
Двадцать минут прошло в молчании под звон вилок и ножей и тиканье больших напольных часов.
– Ты не виноват, – произнес наконец Амос и потянулся к кисету с табаком. Он поднялся из-за стола, положил руку на плечо сына, а потом отошел к камину и сел у очага.
Всю следующую неделю Амос волновался из-за медкомиссии, винил себя, винил Льюиса и никак не мог придумать, что же делать. Наконец он решил открыться мистеру Аркрайту.
Стряпчий никому не рассказывал о своем прошлом, но было известно, что он жил в Честере до того, как обзавелся практикой в Рулене в 1912 году. Он очень бесцеремонно держался с «низшими слоями общества», но расцветал в присутствии помещика. Жил он вместе с хворой женой в особняке под названием Кедры, выстроенном в ложном тюдоровском стиле, и очень гордился тем, что на газоне у него не растут одуванчики. Кое-кто поговаривал, что «этот малый не внушает доверия».
Рядом с дверью конторы Аркрайта по адресу Широкая улица, дом 14 была прибита латунная табличка, на которой прямыми заглавными буквами было выгравировано его имя.