Бой стих так же внезапно, как и начался.
Танки в голове колонны дожгли остатки стаи фугасными. Первый Рубер, которому Глория перебила ногу, был расстрелян из гранатометов охраной каравана.
Остальная мелочь — бегуны и лотерейщики — поняв, что вожаки мертвы, а добыча оказалась не по зубам, растворилась в лесу.
Наступила тишина, нарушаемая только шипением пробитых радиаторов и стонами людей.
— Отбой тревоги, — голос Варяга был тяжелым, усталым. — Контроль периметра. Всем доложить обстановку. Медиков к четвертому борту.
Я откинулся на спинку сиденья. Руки на руле дрожали мелкой дробью. Из носа все еще капала кровь, пачкая разгрузку.
— Ты как? — Катя протянула мне влажную салфетку. Сама она была бледной, как мел.
Я вытер лицо.
— Уррр… — "Живой".
Опрокинутый «Камаз» лежал в кювете. Кабина была вскрыта, как орех. Внутри… внутри было то, на что лучше не смотреть. Водитель и стрелок погибли мгновенно, когда многотонная туша рухнула им на головы.
Мы потеряли машину. И двух людей.
И это было только начало «Северной петли».
— Экипаж «Шишиги», — раздалось в наушниках. — Подойти к голове.
Это был голос Варяга. Я переглянулся с Катей.
— Кажется, нас сейчас будут или хвалить, или бить, — нервно усмехнулась она.
— Скорее, запрягать, — буркнула сверху Глория, лязгая крышкой ствольной коробки пулемета — перезаряжалась. — Патронов осталось полкоробки. Если так пойдет дальше, будем кидаться в них консервами.
Я открыл дверь и спрыгнул на бетонку, которая теперь была густо полита черной кровью тварей и красной кровью людей.
Я подошел к головной машине, перешагивая через лужи, в которых радужная пленка солярки смешивалась с густой, быстро сворачивающейся кровью тварей.
Варяг стоял возле первого убитого Рубера — того самого, которого «раздели» гранатометами. Он курил толстую сигару, выпуская дым в сторону леса, и выглядел мрачнее тучи.
— Живы? — спросил он, не поворачивая головы.
— Уррр… — подтвердил я.
— Это хорошо. Потому что у меня минус два человека и минус борт. Груз ценный — медикаменты и электроника. Бросать нельзя.
Он повернулся ко мне и ткнул тлеющим концом сигары в сторону туш убитых монстров.
— Ты, немой, и твоя команда. Вы на фланге хорошо отработали, я видел. Теперь вторая часть марлезонского балета. Потрошите их. Всех троих. Добыча — в общак, ваша доля — стандартная, плюс премия за наблюдательность.
Я кивнул. Работа грязная, но необходимая. В Стиксе оставить споровый мешок невыпотрошенным — это грех похуже убийства. Это расточительство.
— А потом, — добавил Варяг, — помогаете перегружать ящики из перевертыша. Времени у нас — полчаса. Если провозимся дольше, запах крови притянет сюда кого-то, по сравнению с кем эти Руберы покажутся щенками.
Я вернулся к машине, махнул рукой Лошади и Глории.
— Работаем, — коротко перевела Катя, высунувшись из кабины. Сама она осталась внутри — мониторить периметр. Её работа сейчас была важнее нашей: если кто-то подкрадется, пока мы по локоть в кишках, будет плохо.
Мы принялись за дело.
Рубер — это не бегун. У него шкура толщиной с палец, а мышцы жесткие, как дерево. Чтобы добраться до спорового мешка, пришлось поработать топором, разрубая костяной воротник на затылке. Вонь стояла такая, что слезились глаза. Смесь уксуса, аммиака и тухлого мяса.