— Спи, — ответил я, глядя на угли. — Я подежурю.
Я слушал лес. Слушал дыхание спящей девушки. И думал о двух черных шариках в моем кармане, которые, казалось, пульсировали в такт моему сердцу.
Следующие два дня прошли в режиме усиленного откорма. Мы уничтожили запасы зайчатины, подъели часть консервов, чтобы облегчить рюкзаки, и спали по двенадцать часов в сутки. Организм, измученный гонкой на выживание, жадно впитывал калории и отдых.
На третий вечер мы начали сборы. Это был молчаливый, сосредоточенный процесс. Мы перебирали вещи, отсекая всё лишнее. Каждый грамм в рюкзаке через десять километров превращается в килограмм, а через двадцать — в пудовую гирю.
— Третью банку тушенки не берем, — я отложил жестяку в сторону. — Лучше возьмем лишний магазин к «калашу».
Катя не спорила. Она упаковывала аптечку, пересчитывала бинты и ампулы с обезболивающим. Её движения были плавными, гипнотизирующими.
Мы сидели у костра, раскрыв карту — не настоящую, а нарисованную мною угольком на куске светлой коры.
— Смотри, — я провел пальцем по кривой линии. — Мы пришли отсюда. Там — город, который сейчас кишит тварями. Остается идти вдоль границы кластера, на север или юг.
— Люк писал про север, — напомнила Катя, глядя на меня поверх огня. — Про деревню и Новый Свет.
— Люк писал это два месяца назад для другого меня, в другой жизни, — покачал я головой. — Но логика в этом есть. Север — это направление. Там могут быть люди.
— Значит, на север?
— Значит, на север. Будем держаться «зеленки», но поглядывать на дороги. Нам нужны люди, Катя. Торговцы, рейдеры — кто угодно, кто не попытается нас сожрать сразу. Нам нужна информация.
Я похлопал по карману, где лежали спораны и горох. А главное — те два черных шарика, тайна которых не давала мне покоя.
— Страшно? — спросила она.
— Нет. Страх — это когда не знаешь, что делать. А у нас есть план. Хреновый, но план.
Я поднял глаза и встретился с ней взглядом. В отсветах пламени её лицо казалось высеченным из мрамора, но живым, теплым. Глаза блестели. В них не было страха, о котором она говорила. В них было что-то другое. Темное, тягучее.
Воздух в тесной землянке вдруг стал плотным, наэлектризованным.
Мы сидели слишком близко. Я чувствовал её запах — не запах духов, которых здесь не было, а запах здорового тела, хвои и дыма. Запах жизни.
В Улье всё обостряется. Чувства, инстинкты, желания. Смерть, которая ходит по пятам, заставляет жизнь вспыхивать ярче. Мы выжили. Мы убили чудовище. Мы были полны сил и энергии, которую давал уксусный коктейль.
Катя подалась вперед, не разрывая зрительного контакта. Её рука, перебиравшая патроны, замерла.
— Молчун… — тихо произнесла она. Мое имя, или кличку, плевать, в её устах прозвучало иначе. Не как обращение к напарнику.
Я не стал ничего говорить. Слова здесь были лишними. Я просто протянул руку и коснулся её щеки. Кожа была горячей.
Она не отстранилась. Наоборот, прижалась щекой к моей ладони, прикрыв глаза.
— Мы живы, — прошептала она. — Мы всё еще живы.
Искра, которая тлела между нами эти дни, скрытая усталостью и опасностью, наконец нашла выход. Это не было романтикой из женских романов. Это был взрыв.
Я притянул её к себе. Наши губы встретились — жадно, почти грубо. В этом поцелуе был вкус пепла, спирта и отчаяния.
Мы вцепились друг в друга, как утопающие. Одежда летела в стороны, мешаясь, путаясь. Тесная землянка, пахнущая землей и смолой, стала центром вселенной.
В эту ночь не было места мыслям о завтрашнем дне, о тварях, о черных жемчужинах. Были только мы. Две горячие, сплетенные в узел жизни посреди мертвого леса. Это было дико, яростно и необходимо. Словно мы пытались доказать самой смерти, что она здесь не властна.
Катя стонала, впиваясь ногтями мне в спину, и я отвечал ей тем же, растворяясь в этом безумном ритме, забывая, кто я и где я. Остались только инстинкты. Самые древние, самые сильные….Утро пришло слишком быстро.
Я открыл глаза, чувствуя тяжесть её головы у себя на плече. Волосы Кати разметались по моей груди. Она спала, и на её лице застыла слабая улыбка.