— Было, — соглашается он. — Но этого больше нет.
— Есть! — почти кричу я. — Всё ещё есть! Под всей этой злостью и болью всё ещё есть!
— Нет, — он качает головой. — Я убил это. Своей жестокостью, своим равнодушием. Я убил твою любовь ко мне.
— Ты ошибаешься. Я бы не сражалась так отчаянно за умершее чувство.
— Ты сражаешься за иллюзию. За память о том, что было когда-то.
— А ты сдаёшься из трусости!
Мы снова кричим друг на друга, но теперь это не злость — это отчаяние. Мы оба тонем и пытаемся ухватиться друг за друга, но только тащим на дно.
— Хватит, — говорит Руслан устало. — Просто хватит. Мы ходим по кругу.
— Потому что ты не хочешь из него выйти!
— Потому что выхода нет! — взрывается он. — Ты не понимаешь? Мы зашли в тупик! Мы разрушили всё, что можно было разрушить!
— Мы можем построить заново!
— На чем? На осколках? На ненависти? На взаимных обвинениях?
— На любви, которая всё ещё есть!
— Какой любви? — он смеётся горько. — Той, что заставляет нас рвать друг другу глотки? Той, что превратила нашего сына в нервный комок? Это не любовь, Злата. Это болезнь.
Его слова бьют меня, как пощечины. Может, он и прав. Может, то, что между нами есть — уже не любовь, а что-то извращенное, ядовитое.
— Тогда мы и правда мертвы, — говорю я тихо.
— Да. И пора это признать.
Я отворачиваюсь к окну. За стеклом начинает темнеть, и мне кажется, что наступает конец света — не глобальный, нет, просто мой личный апокалипсис, где всё рушится, сгорает и тонет в этой черноте. Всё кончено. Двенадцать лет жизни, любви, надежд — всё летит в пропасть.
— Я схожу приму душ, — говорю я, не поворачиваясь. — А потом мы поговорим с Савелием.
— Злата...
— Что? — оборачиваюсь я к нему.
— Прости меня.
Эти два слова почти добивают меня. В них столько боли, столько раскаяния, что на секунду мне кажется — может, всё-таки ещё есть надежда? Может, он готов бороться?
Но потом я вижу его лицо. Решительное, закрытое. Он не просит прощения для того, чтобы начать заново. Он просит прощения, чтобы легче было уйти.
— Иди к черту, — говорю я и выхожу из кухни.
Но не ухожу. Стою в коридоре, прислонившись спиной к стене, и слушаю, как он двигается по кухне. Звякает посуда — наверное, убирает чашки. Такой хозяйственный. Даже в момент разрушения семьи не забывает помыть за собой.
Мой мозг цепляется за эту мелочь, чтобы не думать о главном. О том, что всё кончено. О том, что он сдался. О том, что никакие мои слова, никакие мольбы не заставят его пересмотреть свою позицию.
Я сползаю по стене и сижу на полу, обхватив колени руками. Господи, что теперь делать? Как жить дальше? Как объяснить Савелию, что папа больше не будет жить с нами?
Из кухни доносятся его шаги. Он идёт ко мне. Я поднимаю голову — он стоит в дверном проеме, смотрит на меня сверху вниз. В его глазах что-то мелькает — жалость? сожаление? — но он быстро отводит взгляд.
— Тогда мы действительно мертвы, — соглашаюсь я. — И виноват в этом только ты.